Одна в поле воин - Наталья Владимировна Нестерова

– Я к мужским рукам равнодушен, а за полезную науку химию давай нальем. И что ты?

– Умирала от любви. Ночей не спала, рыдала. Даже химию пыталась учить. И однажды вечером заявилась к нему домой, отдаться хотела.

– Татьяна Ларина. Давай выпьем за мужские поступки женщин. И что он?

– Выслушал, по голове погладил, руку взял и поцеловал. Я раньше только в кино видела, чтобы руки целовали. А тут – мне! Расчувствовалась, и вот… Представляешь?

– Мощно. Помогло?

– Как рукой отрезало. Я на химика смотреть не могла. Сначала боялась, что он кому-нибудь расскажет, а потом как-то всё растворилось. Он такой рохля был! Гвоздя у себя в комнате забить не мог, хозяйку просил.

– Надо выпить за сильные чувства, преходящие, то есть вытекающие в… Во что они там вытекают? Не важно. Надо выпить.

⁂

Петров обещания не сдержал и Анфису провожать не поехал. Впрочем, за даму он не беспокоился – охранники не дадут ей пропасть. Его больше заботило, как добраться до дому на своей машине. Дорога, как он помнил, двухрядная, расплывалась в четырехрядную. Петров вел машину осторожно, на скорости тридцать километров. Чтобы не заснуть, включил громкую музыку. По счастью, ему не встретился ни один гаишник. Уже припарковываясь, Петров ослабил бдительность и въехал задним бампером в столб.

Зина услышала грохот и подскочила к окну. Павел приехал. Кажется, он шатается. Вдруг поранился? Зина распахнула дверь в ту секунду, когда Петров собрался надавить на кнопку ее звонка.

– Ты не разбился?

– Вдребезги. Надо поговорить. Пошли на кухню. Все российские люди общаются исключительно на кухне. Там решаются судьбы мира и отдельных граждан.

– Ты пьян? – подозрительно спросила Зина.

– В стельку. Но это даже хорошо. Садись, не стой. Ты у меня троишься. Может, в сидячем положении вас будет хотя бы двое.

Зина присела с другой стороны стола.

– Ты сейчас попросишь телевизор? – усмехнулась она.

Петрову было не до воспоминаний.

– Хуже, – заявил он. – Пункт первый повестки дня. – Петров поднял палец. – Что у нас на пункт первый? Ложки, задери их волк. Значит, так. Гришка теперь ими не торгует. Он надувает народ с помощью фирм по трудоустройству. Кого-то другого искать было некогда. И потом, мне самому твои ложки нравятся. Может, я их коллекционировать буду или дарить приятелям. У тебя водки нет?

– Есть, но я тебе не дам.

– Ясно. Хотел для храбрости. Пункт второй: я в тебя влюбился. Как дурак. Нет, как полный дурак.

– В меня влюбиться может только дурак? – снова усмехнулась Зина, но сердце у нее оборвалось.

– Нет, подожди, я что-то не то сказал. Не сбивай, когда тебе в любви объясняются. Я двадцать лет этого не делал, отвык, форму потерял. Понимаешь, ты необыкновенная. Я все время хочу тебя поцеловать. Такая идея фикс и днем, и ночью. Больше ночью. Какого черта ты вышла замуж за водолаза? Ладно, не кривись, не буду о твоем муженьке говорить. Я буду говорить о тебе. Ты необыкновенная. Мне всё время хочется тебя поцеловать.

– Это ты уже говорил.

– Да? А то, что с каждым днем ты мне кажешься все красивее, говорил? Дорогая моя, любимая… – Петров потянулся к Зине через стол.

Она отпрянула, он едва не свалился со стула.

– Ладно, не бойся. – Петров обрел равновесие. – Понимаешь, все люди ищут смысл жизни. Ну да, я пьян и говорю высоким стилем. А какого черта они еще ищут? Я тоже искал. Куда-то лез, придумывал, визжал от восторга, когда у меня получалось. Зачем? Леший его знает. А потом встретил тебя и понял, что ты и есть этот смысл. Все элементарно просто. Женщина любимая, дети. Я тебя полюбил в тот момент, когда увидел, как ты кормишь Ваню и Саню.

– Не ври, – нахмурилась Зина, – скажи еще, что когда коляску на пятый этаж тащил. И вообще, этот разговор ни к чему. Зачем ты его завел?

– Затем, что терпеть больше нету мочи. – В последнем слове Петров сделал не правильное ударение, и это навело его на свежую мысль. – Выходит, чтобы тебя разлюбить, я должен, как Анфиска, обосс… Оконфузиться? – подобрал он слово.

– Какая еще Анфиска? – Зина встала. – Ты меня в свой гарем приглашаешь? – Зина хотела ласково успокоить Павла, но ее задело упоминание очередной девицы.

– Нет, я должен объяснить тебе глубину наших с Анфисой чувств, – пьяно твердил Петров. – То есть ее отдельно, а моего отдельно. – Он взмахнул руками и снова чуть не свалился со стула.

– Лучше уходи сейчас. Ты предаёшь нашу дружбу, – сказала Зина.

– Да не хочу я с тобой дружить! – вскрикнул Петров.

– Не кричи, детей разбудишь.

– То есть хочу, – зашептал Петров, – но еще больше хочу спать с тобой.

– Нахал!

– Я люблю тебя.

– А я тебя не люблю.

– Да, – кивнул Петров, – это я уже слышал. – Ему стало так горько, что захотелось плакать. Краешком сознания, не затронутого алкоголем, он догадался, что пустить слезу – это уже слишком.

Петров закусил губу и, шатаясь от стенки к стенке, добрался до выхода.

Он с трудом попал ключом в замочную скважину и открыл дверь. Несколько минут сражался с пальто, которое никак не хотело сниматься. Победил, и желание всплакнуть прошло. Он повалился на диван не раздеваясь.

⁂

Зина кружилась по комнате и напевала вальс Штрауса: «Та-та, та-та-та!» Рассмеялась, схватила лохматого медвежонка, прижала его к груди и закружилась с ним.

– Он меня любит! Любит! Батюшки, как мне хорошо! – Она подскочила к зеркалу, уставилась на свое отражение. Распрямила плечи, вытянула шею и чинно повернула голову направо, потом налево. – Хороша, чертовка, – похвалила себя и снова закружилась по комнате. Ей хотелось поделиться с кем-нибудь, высказаться. Она захмелела – то ли от слов Павла, то ли потому, что вдыхала пары, которые он выдыхал. – Понимаете, – говорила Зина фотографии родителей, которую недавно повесила на стену, – мне очень приятно, что он меня любит, то есть очень неприятно. Я хочу, чтобы он меня любил, то есть совсем не хочу. Хочу слышать,