Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

работой. А пока влеклись краны, с них, с прилипших ржавых куделей капали, мягко стукаясь о что попало, не подверженные магнетическому притяжению малые предметы— камешки, что ли. Один капнул неподалеку. Иванов присмотрелся. Это была отбитая по шву половина черепа— лоб, глазница, скула с торчащим молодым зубом. Скатывались застрявшие в железе, но высвободившиеся на весу крестцы, обломки ребер.

Родионов сказал:

— Уезжаем. Инициаторами назначили не нас.

Иванов удивился, как у Родионова вмиг пропал интерес к Сталинграду. Утром еще он горячо говорил о героизме, о боевом, а потом трудовом подвиге и вдруг — погас. Впрочем, он не погас, он заговорил все о том же энтузиазме, о родной области, в которой непочатый край для призывов.

— Зачем тебе призывы? — вяло спросил Иванов. — Неужели нельзя работать без призывов?

— Из тебя никогда ничего не выйдет, — махнул рукой Родионов, — инициатива — это материальные фонды, средства, бюджет, кадры. Это — в Москве на особом счету! Иногда я думаю, Ваня, что ты с луны свалился…

Иванов уже не жил — доживал в областном городе. Куда деваться? Кончать Политехнический? Но не магнитные краны тревожили его воображение, а останки, падающие из металлических куделей. Чьи это были черепа? Наши? Немецкие?

Он не делился своими размышлениями ни с кем. Опасался…

Сорок шестой год

136

Актрису звали Варварой, этого было достаточно, чтобы фантазия Иванова изобразила в памяти Варю и то, как она требовала от него мужества в борьбе с врагами народа. Варя погибла, он узнал об этом из давнего письма Юлии Семеновны. Тогда была война, и он не ощутил утраты. Теперь же, когда появилась другая Варвара, совершенно не похожая на ту Варю, Иванов думал о каком-то попреке судьбы. Эта Варвара была лет тридцати пяти, и Иванов, вглядываясь в нее, вслушиваясь, пытался разгадать какую-то тайну, которая в ней пребывала. Так смотрят отроки на взрослых опытных женщин. Иванов опоздал в своем развитии лет на десять. Она смотрела на него широкими глазами, в которых веселилась и даже дразнила понятливая доступность. От нее иногда потягивало пряной резкостью перегара, должно быть, Варвара попивала. Что ей понадобилось в Иванове, она не знала и сама.

А он ожидал ее возле театра и провожал так, чтобы она не видела. Она шла по темным улицам, кутаясь в меховую шубейку, а Иванов думал, что одежда ее осталась от какой-то иной ее жизни, и тайна этой жизни будоражила его воображение. Она знала, что он провожает ее. Однажды возле самого своего дома (снимала комнату, как все актеры) она обернулась:

— Пойдемте, я вас напою чаем.

После этого он заходил к ней. Комната была маленькой, в маленьком домике, как у Валентины. Сдавал комнату старик, постоянно мастеривший что-то. Старик молчал, как немой.

Комната ее была обвешана афишами и фотографиями. Все в ней было самодельно: и стулья, и топчан, и столик.

В комнате этой Варвара как бы сбрасывала с себя какую-то роль, как бы стирала грим и становилась тихой, невзрачной. Она неожиданно начинала читать стихи, ясно, просто.

— Слава тебе безысходная боль, — тихо говорила Варвара, и Иванов пригорюнивался, пытаясь понять, — о чем она. Но Варвара продолжала: — Умер вчера сероглазый король…

Иванов поначалу даже не понимал, что она начала читать стихи, но непонимание исчезало вмиг, и он удивлялся, как мало он знает стихов, как пусто знает те, которые знает.

— Не ходите за мною по пятам, — сказала Варвара, — это смешно.

Он хотел возразить, но не знал, какими словами, потому что стеснялся слов.

Как-то она спросила:

— Вы были на войне?

Он кивнул. Он подумал, что она ждет от него рассказов о войне, но она не ждала:

— У него оба сына не вернулись.

И показала кивком на дверь.

— А жену он схоронил при немцах. Он опасается, что всех, кто оставался здесь при оккупации, будут выселять… Я сказала: весь народ нельзя выселить… А он сказал — можно…

Иванов догадывался, что Варвара выпивает со стариком, и пытался вообразить, как они сидят за этим столиком, пьют и поют какую-то заунывную песню.

— Я счастлива, — тихо говорила Варвара, — но мне всего милей лесная и пологая дорога, убогий мост, скривившийся немного, и то, что ждать осталось мало дней… — Не ходите на этот спектакль.

— Почему?

— Это ложь, понимаете? Это советская ложь.

Никогда за всю свою жизнь Иванов не слышал таких слов. Слова были как бичи — опасные, страшные. Но сказаны они были обыденно и устало. Иванов хотел было возразить, что пьеса, может быть, слаба, но говорить так не нужно, это опасно. Но обыденность и усталость были так непреодолимы, что Иванов почувствовал — возражать просто гадко.

— Мой муж, — сказала она, — говорил: не выражай чувств, которых не испытываешь. А я выражаю, выражаю…

Неожиданная ревность подкатилась к горлу Иванова. Иванов сглотнул:

— Он был актер?

— Упаси Бог! Он был математик! Он был шпион! Десять лет без права переписки!

Иванов вздрогнул. Так вот откуда ее слова! У нее арестован муж, ее можно понять. И вдруг — а Карл Краузе? Тоже шпион и тоже — десять лет без права переписки! Но почему он не может ей сказать об этом так же просто, как она сказала ему? Гадкое состояние терзало Иванова, и выход из этого состояния был один, и он видел этот выход: сказать, уравновесить ее откровенность своей откровенностью, поделиться с нею своей схожей судьбой. Но силы на это не было.

— Это была советская ложь, — вздохнула она. — Десять лет без права переписки означает расстрел! Мне врали!

Отчима нет в живых. Но только сейчас, слушая Варвару, он вздрогнул от того, что отрекся от отчима. Но ведь он не отрекался от него, нет! Жизнь его даже переменилась оттого, что он не отрекался от Карла Краузе. Сейчас он уже знает, как падает человек, в которого выстрелили. Иванов не отрекся, нет. Иванов смирился. А Варвара не смирилась. И не смирится никогда. И то, что она никогда не смирится, делает ее бесстрашной.

— А меня не взяли! — говорила Варвара. — Не взяли! Это тоже была ложь! Всех жен врагов народа брали, а меня — нет, нет, нет!

«Маму тоже не взяли», — хотел сказать Иванов, но спросил:

— Почему вы со мною так откровенны?

— Вы не лжете! — вскрикнула Варвара. — Не лжете! Не валите меня, не стаскиваете с меня белье! А они валили, и я врала им! Я только мужу не врала!

Она уткнулась лицом в растопыренные ладони и зарыдала тихо, беззвучно, едва вздрагивая