Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

Она шла покорно, как будто дождалась и знала, куда идет и зачем.

И это вызывало в Чернецком странное чувство. Он еще не знал, куда ее вести, ее покорность почему-то не возбуждала его, но и расстаться с нею он не хотел. Куда же? Домой? А зачем? Может быть, не надо? А почему не надо?

А она шла рядом, на полшажка отставая, как ведомая, и не думала ни о чем, кроме того, что идет за ним. И тверже его знала, куда и зачем.

И вдруг подумала: а когда же вернется домой? и как вернется, после шампанского? Можно ли — после этого — сразу идти, она знала, что будет это. А может быть, этого не будет? Она даже испугалась.

— А если я вам не понравлюсь? — спросила она глухо, Чернецкому показалось, цокнув зубами.

Он резко повернулся, посмотрел привыкшими к темноте глазами в ее затемненное лицо и увидел круглые, резко очерченные глаза.

— А вот мы сейчас проверим, понравишься ты мне или нет.

Он подумал: самый раз избавиться, не связываться.

Она вздрогнула губою, как на плач, но сказала твердо:

— Понравлюсь…

Чернецкий впервые посмотрел на нее серьезно. Ответ ее тронул Чернецкого — даже сердце толкнулось в горло.

Она ничего не оговаривала, она надеялась только на то, что пока имела от природы.

— Наташа, — улыбнулся Чернецкий, — сколько тебе лет?.. Только не ври…

— Я не вру… Мне семнадцать лет… Будет… Через четыре месяца…

Он спросил весело, все еще дурачась:

— А замуж за меня пойдешь?

Нет, он что-то не то говорит.

А она снова захлебнулась, как на плач. Томление, которое она только что испытала, исчезло. Она не думала сейчас о том, что такое — замуж — в том смысле, в каком надеялась понравиться. Она подумала о доме:

— Они меня убьют… Но я пойду…

— Кто тебя убьет? — спросил Чернецкий, удивляясь тому, что она всерьез восприняла его нелепое предложение.

— Родители, — испуганно ответила она. — Я же в школе…

— А кто твои родители? — теперь уже по-деловому спросил Чернецкий.

Она заговорила быстро, будто боялась, что он ее прервет:

— Папа был ранен… Он механик… На заводе «Каучук»… Мама медсестра… Военная еще… Но демобилизуется…

— А где ты живешь? — перебил Чернецкий.

— В Лужниках…

— Далековато… Как же ты сюда попала?

— Я у тетки… Она — на Бутырском валу… Школа возле Савеловского… Меня тетка к себе взяла… Мама была на фронте…

— Так, может быть, домой пойдешь? К тетке?

Она опустила голову:

— Я вам не нравлюсь? Я вам понравлюсь… Вот увидите…

Он прижал ее к себе:

— Дурочка! Ты хоть понимаешь, что говоришь?!

Она подняла голову, положила руки ему на плечи как для танца:

— Я вам понравлюсь, вот увидите… Вот увидите…

Чернецкий хотел рассмеяться, но смех не получился.

Он взял ладонями ее голову, внимательно осмотрел и вдавился губами в губы. Лицо ее помертвело, губы размякли, Чернецкий почувствовал, что она оседает, задыхаясь сбитым дыханием.

* * *

Увидев брата, скрывшегося в ванной, Анна взяла веник и открыла дверь его комнаты. Открыла и обмерла. Миг, который Анна стояла в двери, позволил ей увидеть все так, словно она долго рассматривала братнину постель. На постели, подложив под голову щуплые ручки с острыми локотками, мечтательно глядела в потолок девочка. Девочка была обнажена, тощая шейка выдлинилась из торчащих ключиц, маленькие слабые груди — одни соски — прикрывали ясно видимые ребра, из-под одеяла, накинутого углом, торчали детские длинные ножки. На подушке, на руках, на груди разбросались темные волосы. Девочка вздрогнула, схватилась за одеяло. Анна захлопнула дверь.

Сердце Анны колотилось не то испугом, не то гневом, не то омерзением. Брат не водил домой женщин, Анне даже не приходило в голову думать о его любовницах. Он являлся, когда хотел, это было так естественно. Он вел себя старшим, говоря, что от баб нужно держаться подальше.

Анна гневно шагнула к ванной. В ванной шумела вода, брат кряхтел, напевая.

Анна все-таки постучала.

— Сейчас! — отозвался Чернецкий и остановил воду.

Он вышел в купальном халате, близоруко щурясь.

— Виктор, — негромко, но сурово сказала Анна, — что это за ребенок у тебя в кровати?

— А! Ты видела? — беззаботно ответил Чернецкий. — Это Наталья Дмитриевна!

— Мне кажется, — еще тише сказала Анна, — это растление малолетних… Ты сошел с ума…

— Сестрица! Вы отягощены образованием…

— Виктор! Ты подумал о последствиях?

Он обнял ее махровым рукавом:

— Разумеется! Наталья Дмитриевна будет моей женой!

— Но мне кажется, что она уже стала ею…

— В какой-то мере — да! Частично…

Анна сбросила его руку:

— Не понимаю… Что же делать?

— Как — что делать? Завтракать! Пойдем, я тебя познакомлю!

— Сколько ей лет? — впивалась в брата зелеными глазами Анна.

— Скоро — восемнадцать!.. Через полтора года… Но они пролетят довольно быстро!

— Виктор! Кто ее родители, ты хоть знаешь? Как они отнесутся к этому? Она — что? Школьница?

— Да! Отличница учебы! Ей там очень скучно, среди девчонок. Она мне сама говорила.

— Я понимаю. В твоей кровати ей веселее!

Чернецкий наклонился к лицу сестры и сказал очень серьезно:

— Ася, жену себе нужно воспитывать лично… Ее нужно лепить. Эта девочка вырастет прекрасной женой, вот увидишь. Я хочу, чтобы вы подружились!

— Ну, разумеется! Я ее буду водить в детский сад! Она уже просится на горшок?

— Представь себе! И как раз сейчас — ей пора, но она стесняется.

Чернецкий открыл свою дверь.

Девочка испуганно сидела, сжавшись под одеялом, подбородком на коленках.

— Наташа, — ласково сказал Чернецкий, — не бойся… Это моя сестра Анна! Она очень добра, и ей просто не терпится познакомиться с тобой.

— Здравствуйте, — сказала Анна, — я вам сейчас принесу халатик.

— И шлепанцы, — сказал Чернецкий.

— И шлепанцы, — повторила Анна.

135

Валентина прилазила на чердак по ночам и, когда Серафимы не было, вечерком, засветло, как-то по-деловому, безрадостно. И вдруг Валентина враз перестала лазить на чердак.

Иванов обрадовался, потом затосковал, потом рассудил: ладно, так будет лучше, все равно нужно как-то кончать. Дроботов со дня на день сулил комнату. И тогда начнется иная, небывалая жизнь. Он думал о театре, об этой странной Варваре, но в театр так и не собрался.

Однажды, в очередной его поездке, возле конторы зверосовхоза навстречу мотоциклу кинулась молодая женщина:

— Товарищ! Мясо! Мясо! Сегодня забой! Не уходите! Всем! Всем!

Она была безумна и глазами и видом своим: распатланная, едва накинутый нелепый салоп — как с пожара. И смеялась радостно, однако не смехом, а визгом, от которого шевелились ужасом волосы.

— Это — ленинградка, — устало