Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

погонами. Ощущение причастности к событию вводило его в несвойственную ему торжественность. Обкомовские смотрели на него, настороженно поглядывая также и на Дроботова: как отнесется? Дроботов молчал, хмурился, отводил голову, слушал рев заоконной толпы, будто там, за окном, ликовал непорядок, который неведомо как унять.

Когда Иванов выходил из кабинета, Дроботов буркнул:

— Ты гляди… Задавят… И — никаких митингов…

Иванов хотел было козырнуть по-военному, но воздержался.

Ночная площадь ликовала перед обкомом, взлетали ракеты — осветительные, сигнальные, даже салютные. Областной город никогда не салютовал войскам по приказу Верховного Главнокомандующего, но оказалось, что и в нем припасена разноцветная пиротехника. Прожектора лизали толпу, высвечивая головы, над которыми плыл сизоватый, как утренний туман, плотный воздух.

Среди толпы появились всадники, что было совсем непонятно — откуда взялись. Едва Иванов вышел, на него, как с неба, закричал с лошади бородатый человек:

— Сынок! Пей! Пей, наше дело правое!

Конь стоял каменно, всадник, бросив поводья, наливал в стеклянную банку из четверти. Влага лилась мимо, признать ее можно было по запаху распаренной свеклы. Иванов потянулся было к банке, но вдруг, оторванный мягкой силой от земли, взлетел на руках, на криках. Он взлетал в небо, расцвеченное огнями, вспышками, синими полотнищами прожекторных лучей.

— Да здравствует Победа! Слава Сталину! Ста-лин! Ста-лин! — ликовала толпа перед молчаливыми, как бы притишившимися окнами обкома.

Иванова опустили на землю так же внезапно, как вскинули в небо.

— С нами! Идемте с нами! — услышал он отчаянный женский голос и увидел, лицо в лицо, горящие глаза под распущенными темными волосами. Женщина все убирала волосы со лба:

— Мы будем всю ночь читать стихи!

Почему-то он догадался, что перед ним — актриса. Собственно, не догадался, а увидел рядом знакомые лица актеров местного театра. Он еще не бывал в местном театре, но видел этих людей на недавнем совещании, посвященном вопросам культуры. Там они сидели тихо, послушно, здесь они были громогласны, неуемны, счастливы.

— Я вас узнал! — объявил староватый добродушный толстяк. — Вы из обкома! Слушайте! Искусство — это…

Но его перебили:

— Идемте в театр! На первое после победы совещание!

Они смеялись, кричали, Иванов и сам проникся их ликованием.

— Слушайте! А почему они там сидят, как в блиндаже?

— А ну их к черту! — вскрикнул Иванов. — Идемте куда хотите — я с вами!

Актриса цепко обхватила его руку.

Они добрались до театра сквозь толпу, заполонившую город. В театре было тихо, прохладно, сыровато. Кто-то объявил так же радостно, как радостно звучали все произносимые слова:

— Света нет! Пробки выбиты!

Но вдруг вспыхнул свет, и Иванов увидел маленький зал, уставленный лавками и стульями. Из-за кулис притащили белый, с золотыми наклейками, реквизитный стол, бутафорский подсвечник, в котором торчала слегка оплавившаяся толстая свеча. Свеча была картонной, но и это вызывало веселую радость. Актриса вскочила на стол в накинутой на плечи парчовой скатерти:

— Ты, солнце святое, гори! Поднимем бокалы! Содвинем их разом! Да здравствуют музы! Да здравствует разум!

Бокалов не было. А были жестяные кружки и сизая четверть, похожая на ту, которую держал всадник.

Никогда еще в жизни Иванов не чувствовал такого искреннего, бездумного, счастливого веселья. Лицо актрисы— узкое, но не резкое, какими бывают узкие лица, а какое-то бережно выверенное, с темными, широко расставленными глазами светилось не отражением потолочных плафонов, а будто бы изнутри, даже глаза светились.

— Варвара! Со стола! — крикнул кто-то.

— Пусть ловит меня капитан! — ответила актриса и бесстрашно, как в воду, бросилась на Иванова. Он не мог понять, почему так ловко поймал ее. Она была легка, как ребенок. Она поцеловала его в щеку, и тотчас отделилась от него. Он пытался задержать ее руку, но рука была холодной, чужой, не его.

— Это великая актриса, — тихо сказал ему добродушный толстяк, — великая актриса могла бы быть…

— Почему — могла бы?

— Играть нечего… Офелия… Дездемона… Это же вам не Любовь Яровая, мой друг…

И по-пьяному помахал пальцем перед носом Иванова:

— Не Любовь Яровая!

— А вам есть что играть?

— О! Сколько влезет! Гарпагон! Председатель колхоза! Иногда — буржуй! Как вы думаете — будет репертуар?

— Будет!

— Смотрите, не ошибитесь…

133

Мелкобуржуазная стихия вспыхнула вдруг, как из не́тей. Дроботову докладывали: бабы в колхозах расхотели работать. Война кончилась, хватит, надо о своем подумать, скоро мужики вернутся (верили истово, больше, чем похоронкам), чем кормиться? За кого дочек замуж? Как самим пристраиваться? А если инвалиды? Работать на него надо? Надо! Даже лучше, чтоб инвалид, чем совсем не придет.

На базарах появились харчи, у кого-то захрюкал подсвинок, закудахтали куры. Базары расплескались к осени победного года — будто лежало все это добро сокрытым от глаз, пережидая войну, и вот — явилось на свет Божий, откуда что взялось.

Денег оказалось видимо-невидимо. Говорили, Гитлер напечатал наших денег миллион или миллиард, а то и больше. И теперь — яйцо десятка, а курица — пять сотен. Пирожок с требухой, смачный, довоенный, — красненькую гони, то есть тридцать рублей.

Появились тряпки какие-то, перешитые, перелицованные из старья.

Дроботов сказал:

— С мелкобуржуазной стихией будем кончать. Только колхозы — светлый путь к подъему разбитого немецко-фашистскими захватчиками народного хозяйства!

Забегала, засуетилась милиция — конфисковывать, отымать что ни попадя. Со складов потянуло знакомым тлением гниющего мясца, тухлых яиц. Говорили, у иного милиционера можно было откупить добро: которое продать, которое скушать, которое — мыло сварить.

Иванов так и не добыл каустической соды. Валентина сама где-то добыла. Над двором стояло зловоние: на мангале в старом котле шевелилось варево.

Иванов сказал Валентине — нельзя ли ему по теплому времени перебраться на чердак — там вроде мансарды.

— Там же грязно! — почему-то покраснела Валентина. — Я хоть приберу!

Лестница на чердак была постоянная, как на второй этаж. Валентина два дня (сама и Симку заставила) чистила помещение, стаскивала рухлядь в сарайчик. Тупой запах лежалой пыли стоял над двором.

Вечером Валентина сказала:

— Лезьте смотреть, Иван Егорович! Там и лампочка есть — штепсель… Еще до войны Гришенька провел…

Иванов прилично вздохнул и сочувственно погладил Валентину по плечу:

— Он, наверное, хозяйственный был…

Валентина быстро закивала.

Чердак был глинобитный, с большим окном, протертым до радуги. Светлый летний вечер не требовал электричества, но на ящике, покрытом бумагой, все-таки горела старая настольная лампа. Возле дымового короба под скошенной крышей стоял топчан.

— Прекрасно! — сказал сверху Иванов.

— Если что нужно, — откликнулась снизу Валентина. Она задрала голову вдоль лестницы, повеселевшая, довольная, Иванов увидел сверху, как раздвоена ее небольшая грудь. Валентина поправила на себе блузку.

— Надо устроить новоселье, — сказал сверху Иванов.

— Высоко