Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

— Заткнись, жаба! Дай слушать!

Женщины выкрикивали какие-то имена. Они бежали последним бегом, выдыхаясь с каждым движением неподъемных тяжелых ног. Одна бежала рядом вдоль небыстро плывущей теплушки в сером пыльном ватнике, в тяжелых, как ведра, сапогах. По твердым голенищам, осаживая бег, хлестала дерюжная, как бы не из крашеной мешковины юбка. Серый тяжелый платок сполз с растрепанной головы, с желтых волос, от которых лицо казалось сизым. Молодые зубы вспыхивали из-под раскрытых черных губ. Светлые глаза белели страхом. Она хватала руками то воздух, уплывающий за вагоном, то концы сползающего платка и не кричала — выдыхивала с криком:

— Тимаков!.. Василий!.. Иванович!.. Шмаков!.. Василий!.. Иванович!..

Ее догоняли другие и тоже, и тоже выхукивали имена.

Солдаты толпились в воротах теплушки, вслушивались в крик, вглядывались в безумные лица.

— Вась! Тебя кличут!

— Я не Тимаков!

— Ну и хрен с тобою! Сигай! Чего тебе ехать? У ней — дом, корова! Семь душ детей! Делать не придется! Сигай на готовое!

Смеялись, веселились оттого, что живы, оттого, что едут, оттого, что, если их кто кликнет, непременно отзовутся.

— Хорошо тому живется, кто с молочницей живет! Молочко он попивает и молочницу е… Сигай, Вася!

— Отлынь! Она мне не нравится!..

— Тимаков… Василий… Иванович… Тимаков… Василий… Иванович…

И бежала, бежала, спотыкаясь, исходя бессилием, пока не упала лицом на руки, вздрагивая ватной спиной.

Женщины бежали вдоль поезда, выкрикивая имена, и падали, ловя руками уплывающий воздух.

— Синцов…

— Марфин…

— Кононенко…

А поезд плыл, оставляя их вдоль рельс, плыл, силясь взять подъем, и силы хватало едва-едва.

Солдаты толпились в открытых воротах, открикивались охотно, весело:

— Нету, бабоньки! Нету таких! Другим поездом! Сзади экспресс идет!

И вдруг над головою, как граната, но мягче, легко вылетела коробка тушенки и шлепнулась, покатилась вдоль колес.

— Бабоньки! Закуска! Под самогон!

Смеялись, веселились, кидали что было из сухого пайка.

— Не найдут — далеко!

— Найдут! Нюхом почуют!

Инвалид изловчился, кинул баночку «улыбки Рузвельта».

Иванов вспомнил буханку хлеба, отданную под Фастовом бабе с ребятишками. В мешке его было пусто. И то, что ему нечего было кинуть, шевельнулось виною. Он вытащил из мешка флягу, показал инвалиду как в оправдание:

— Вот все, что есть…

Инвалид посмотрел на флягу:

— Это все, что вы завоевали?

— А вы — больше?

— Я? Капитан, вы мне нравитесь, несмотря на то, что вы — вылитый старший политрук… У вас есть мама?

— Есть.

— Я хочу ей сделать подарок…

Он порылся в своем мешке и извлек квадратную цветастую коробочку, тяжелую даже на вид. Он взвешивал ее на руке, как гирю:

— Держите, капитан, ваша мама скажет вам спасибо. Это иголки.

— Какие иголки?

— Иголки… Шить, пришивать пуговицы…

— Сколько же здесь иголок? — усмехнулся Иванов, чувствуя неприятный холодок.

— Немного, — взвешивал коробочку инвалид, — всего десять тысяч штук… Маме хватит…

— Не надо мне ваших иголок, — отвернулся Иванов.

— Почему они мои? Они — Зингера… Слушайте, капитан, люди будут жить и после войны… И один рубль за одну иголку…

— Я вам должен десять тысяч?

Инвалид все еще взвешивал коробочку:

— Капитан, вы знаете, на чем я споткнулся?

— Не знаю.

— Так я вам скажу… Я возил на студере специмущество… И вражеская бомба открыла мне глаза… Это было барахло… Еще не кончилась война, а я уже возил барахло… Музейные кровати… Столики с золотыми ножками… Вы видите мой новенький орден Славы?.. Это — за спасибо…

Иванов раздувал в себе негодование, как раздувают сырую, не желающую гореть осину.

— А остальные? Тоже — за спасибо?

Инвалид положил коробочку на здоровую ногу:

— Я привел восемь языков, капитан… Я взорвал нефтесклад… Вы бы видели, как летали бочки…

Иванов ощутил неловкость. Инвалид смотрел на него без осуждения, с тихой печалью:

— Подержите…

Иванов машинально принял коробочку и удивился ее тяжести. Инвалид наклонился к нему, сунул руку в правый карман штанов, порылся и вытащил полную жменю орденов и медалей.

— Видите? Я же их не цепляю…

— А — Слава?

— Слава — это политика… Я хочу, чтоб меня праздновали в городе Мариуполе и пускали без очереди…

— Куда?

— Все равно… В президиум, в контору… Везде сидят жабы, которых надо хуячить костылем… Пока мы с вами воевали, капитан, они себе сделали жизнь… Пускай теперь подвинутся, а?

Инвалид повеселел, всыпал ордена в карман.

Поезд шел быстро, должно быть, катился с пригорка. Разбитый элеватор, разорванные в клочья, как рыжая бумага, цистерны, развороченные пакгаузы предвещали приближение станции.

— Затырь пачку, капитан, ты меня обижаешь…

Иванов послушно сунул коробочку в мешок и снова вытащил флягу:

— Сколько ты их везешь, старшина?

— Пятьсот тысяч… На первое время хватит… Так что вы скажете за победу, капитан?

* * *

Классный вагон, куда они пересели из теплушки, занимали офицеры. Инвалид пробирался через толпу за Ивановым, и его пропускали, будто и он был офицер.

— Почему здесь рядовой состав? — с пьяным гневом насупился молоденький подполковник, оказавшийся в купе.

— Это полный кавалер ордена Славы, — примирительно ответил Иванов.

— Вижу, — качнулся подполковник. — И все равно… Непорядок… Куда он едет?

— Домой…

Подполковник вгляделся в Иванова чистыми голубыми глазами и тихо, будто доверяя тайну, сказал:

— Еще война не кончена, чтобы ехать домой…

— Он же — инвалид…

— Инвалид… — будто вмиг отрезвел подполковник. — А вы у него документы проверяли? Может быть, он ногу в гипс сунул!

— Вы беседуете за мою ногу? — спросил инвалид.

Подполковник не поворачивался.

— Вы сказали за мой гипс? — повторил инвалид.

— Старшина! — вдруг резко повернулся подполковник, — Выйдите из купе! Кругом!

Инвалид наклонился с костылей, вытягивая подбородок к голубоглазому молоденькому лицу подполковника, и ласково попросил:

— Повторите, что вы сказали Герою Великой Отечественной войны. Я же вас сейчас удавлю, и никто не будет плакать…

Подполковник мудро подумал над сказанным и вдруг отшатнулся, дернувшись рукою к пистолету.

— Не трогай дудку, самоубийца, — заметил инвалид и сел рядом с Ивановым, вытянув больную ногу на лавку подполковника.

Подполковник снова подумал, отнял руку от кобуры и вскрикнул:

— Вы как разговариваете?!

— Товарищ гвардии подполковник, — примирительно сказал инвалид, выговаривая слова с присущим ему пренебрежением, — какая хорошая погода для месяца марта! У нас уже цветут жердёлы… Вы видели, как цветут жердёлы? А сирень? Вы видели, как цветет сирень?

— А вы видели, как расстреливают дезертиров?

— Не видел, — весело ответил инвалид. — Я все время на передовой.

— Ну вот! — обратился к Иванову подполковник. — Видал, капитан? Кто ж себя так ведет в присутствии офицеров? Да я только пальцем пошевелю и — трибунал!

— Подполковник! — прижал руку к груди инвалид. — На земле осталось очень мало людей. И