Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

* * *

— Сижу, думаю — Наполеон почему проиграл? Мужикам воли не дал. Русский мужик он какой? Он ушлый. На него враг нападает, он первым делом вопрос: волю дашь? Не дам. А не дашь — крой отсюда к трепаной матери! И гонит он оголтелого врага со своей территории и разбивает он его насмерть!

Иванов улыбнулся:

— Ты как здесь живешь?

— А так! Я этим хохлам сказал: убивать хотите — сразу, этой ночью! И автомат при солтусе на печь закинул. Он и сейчас там — на печи. Я говорю: мне с вами, бандитами, все равно не справиться, я не идиот. Стоит солтус, сопит. Я говорю: дела мне до вас нет. Мне — чтобы тепло было, чтобы довольствие и что выпить… Так с того дня и живу…

— А маузер? — усмехнулся Иванов.

— Маузер — вон висит! Я им сказал, хоть вы и скоты, но должны понимать право офицера застрелиться!.. Поняли, гады…

Маузер висел в своем ящике на колышке, вбитом в стенку. Иванов подошел, провел по ящику пальцем, посмотрел на собранную пыль. Маузер этот был предметом всеобщей зависти. Кривошеев поднял голову:

— Забирай!..

— А из чего стреляться?

— Да ладно тебе! Садись сливовую пить.

Иванов сел.

— А начальство?

— А что — начальство? Ну, не хотят они под нас идти… Его свяжешь, резать будешь, а у него в глазах одно — не хочу под вас!

— Как же ты тут проводишь политику партии?

— Не провожу… Ее начнешь проводить — кровь польется. А я насчет крови — аккуратный… Я тут мыслями отдыхаю. Они видят, что я — человек! Конечно, их раздавят, подомнут — шутка ли, что на них лезет! Но в памяти у них останется — человек. Гомо! Ну, ладно…

И он забулькал в стакан из мутной четверти.

* * *

Иванов не хотел думать, что явился косвенной причиной поспешного конца кривошеевского комендантства. Он доложил Дроботову о тихом гуцульском сельце и о том, что комендант нашел общий язык с местным населением.

— Это хорошо, — сказал Дроботов, — язык надо находить… А как у него с наглядной агитацией?

— Очень хорошо, — сбрехал Иванов, — я ему газеты привез… Там молодежь тянется к нему…

— Какая молодежь? — насторожился Дроботов. — Молодежь вся побита!

Иванов сообразил, что перебрал, но не сдавался:

— Смена, товарищ полковник, пацаны пионерского возраста. Надо же нам думать об усилении пионерской организации…

Дроботов махнул рукой:

— Тут еще до пионерской организации далеко… Тут еще бандитов надо выкурить…

Недели через две Кривошеева назначили командиром штрафной роты. Имел к этому отношение Дроботов или не имел — Иванов не понимал. Явилась новая весть: Дроботова отзывают в тыл, секретарем обкома, восстанавливать разрушенное войной хозяйство. Весть подтвердилась, Дроботов вызвал Иванова и сказал по-штатски:

— Иван Егорович… В тылу сейчас люди нужнее, чем на фронте… Если партия тебя отзовет на тыловую работу, отнесись, как положено коммунисту…

Дроботов ценил Иванова за героический поступок — спасение его жизни, жизни руководителя…

* * *

Кривошеев воспринял свое новое назначение как последнее испытание неладной судьбы. Штрафники ему попались отборные — смертники, высшая мера. Кривошеев не любил блатарей, и рота понимала это. Однако понимала также, что старший лейтенант этот не фраер, если и его сунули в верную смерть. За что-то же его спроворили сюда?

Больше всего раздражала Кривошеева трусость под снарядами. Блатные зарывались в землю чуть ли не носом. Перебить их всех можно было палками — теряли всякую человеческую суть. Как же с ними в атаку? Но он их все-таки поднимал:

— Вперед, недостойные сыны Отечества!

Он знал, что пришел конец. Пуля в спину ощущалась им с самого приема штрафной роты. Кривошеев даже чувствовал точку, куда она влетит, — под левой лопаткой. Но понимал, что выдумал эту точку нарочно, чтобы сразу в сердце и — все. В голову не хотел. Почему-то было обидно — если в голову.

— Вперед, недостойные сыны Отечества! — орал Кривошеев и бежал, тыкая маузером в небо.

Разрывная попала в кисть…

128

— Юлия Семеновна на фронте, — сказал Чернецкий, — так что, прошу прощения, ответа нет.

— Знаю, — кивнул Иванов, — я получил письмо. Вот неугомонная старуха!

— Она у тебя что — революционерка?

— Ну да… В ту войну еще была ранена.

— Сколько ж ей лет?

Иванов удивился, что точно не знает, поджал губы, поднял брови, сказал:

— Наверно, пятьдесят… Или около…

— А где она работает?

— В Совинформбюро… А как ты узнал? — спохватился Иванов. — Там же нет никого в квартире…

— Там — Настя… Я ей отдал…

Ревность лопнула в Иванове. Чернецкий, счастливый, сытый, как кот, сидел перед ним.

— Ну и ты что? — горячил себя ревностью Иванов. — Пришел — ушел?..

— Да нет, посидел немного… пока она тебе письмо напишет.

— Где ж письмо?!

— Письмо — вот оно.

Иванов выхватил, стал читать незнакомые Настины буквы. Никогда прежде он не видел, как Настя пишет:

«Ванечка! Юлия Семеновна жива-здорова, она на фронт поехала, скоро вернется. Ты ничего не думай, воюй. Я тоже вернулась с фронта и уже работать пошла. От Лаурочки пришло письмо. Посылаю тебе цепочку. Ты не смейся. Я в ней была, когда снаряд рядом упал. Восемь человек нас было. Троих разорвало, остальные раненые, а я — целая. Ты не смейся, вот увидишь. А то ты всегда был дурачок. Ждем тебя с победой. Ты мне теперь, как брат родной. К сему — твоя сестра Настя».

Иванов шмыгнул носом, взял цепочку. Тоненькая золотая нитка, а на ней небольшой, с гривенник, золотой круглячок. Эмалированная крошечная божья коровка ползла по круглячку, а под ней — едва видные латинские буквы: sacramento.

— Что это? — спросил Иванов.

— По-латыни — таинство.

— Чудно… Где она его взяла?

— Ну, мало ли… Война… Ты надень. Может, в самом деле — талисман….

— Ерунда, — сказал Иванов и испугался сказанного. Еще год назад не испугался бы, а сейчас испытал страх от своего кощунственного легкомыслия. Сунул цепочку в карман: — Ну, рассказывай дальше.

— Чего рассказывать… У нее — ребенок… Орет как резаный…

У Иванова потемнело в глазах.

— Большой? — ничего не понял он.

— Да нет… Только родился… С фронта привезла… Она санинструктором была, что ли.

И сам удивленно посмотрел на Иванова:

— Ты что — не знал ничего?

— Ничего я не знал, Витя… Ничего я не знал…

— Ну, и дурак… Хорошая баба, видно — хорошая…

— Долго рассказывала?

— Да я был там пять минут.

— А… чей ребенок?

— Ну, чей, чей… Война, Ваня… Начнешь спрашивать — слезы пойдут… А пацанчик