Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

Ресторан гремел, гудел, давился глотаемой пищей. Чернецкий никогда не думал (в голову не приходило), что в Москве столько народу, способного пребывать в ресторанах.

Девицы какие-то, молодые, крашеные, исходили запахом горьковатой терпкости, пудры и пряного, томящего дуновения духов, никак не похожих даже на довоенное «Тэже».

Москва по-своему чуяла победу.

Чернецкий втиснулся на свободный стул. За столиком плакал, размазывая слезы, немолодой человек в черном морском кителе без погон. Остальные слушали, смеялись, гогоча. Человек этот, увидев Чернецкого, сказал ему пьяно:

— Не понимают! Бабы меня погубили… Я же был контр-адмирал!.. Я человек блядовитый, ребята…

Сидевшие будто и не заметили, как сел к ним Чернецкий, вроде он всегда тут сидел. Длинный подполковник налил ему не спрашиваясь.

— Пейте, капитан! За женщин! Быть разжалованным из-за женщин — это вам не фунт изюму!

Старший лейтенант гоготал:

— Ну! Ну!

Домой Чернецкий добрался на какой-то эмке с новыми знакомыми. Был он свински пьян.

Теперь он уезжал. Москва выталкивала из себя Чернецкого.

У входа в дебаркадер стояли комендантские люди, требовали пропуска, документы. Чернецкий подумал и вернулся на площадь.

Люди валили на ступени навстречу, толкали в спину, в мешок. Чернецкий пошел правее, вдоль тяжелой цокольной стены, сам не зная куда. Надо ехать. Надо погулять и возвращаться. Там уже, наверное, стоит его поезд.

— Товарищ, — услыхал он тихое, только к нему обращенное слово. Он обернулся и увидел крупную женщину, одетую в довоенный серый пиджачок, на голове — какой-то непонятный тюрбан: шелковая косынка, наверное, скрывала высокую прическу. Пиджачок был застегнут на одну пуговицу, как бы перетягивая женщину эту надвое. Верх и низ ее были слишком мощны для такой талии. Подложенные плечи пиджачка торчали, придавая ширины и без того развитым плечам. Лицо ее было молодым, тоже крупным, с большим носом, с большим, слегка подкрашенным ртом, круглые, темные, пуговичные глаза слегка щурились смущением.

— Товарищ, — повторила женщина, прикусив кончик косынки, — хочешь со мной?

Чернецкий посмотрел на нее, и его чем-то тронуло это неуместное смущение:

— Тебя как звать?

— Шурка… Александра…

— Ну и что? К тебе пойдем?

Она быстро закивала своим странным тюрбаном. Чернецкий увидел, что синяя, в горошину, косынка зашпилена сбоку большой английской булавкой.

— Ну, пошли.

— Так — поедем…

— Вот еще… Далеко?

— Пять остановок! Близко!.. Тут у нас трамвай идет и — второй троллейбус.

— Ну, и как же мы — на трамвае или на троллейбусе? А может, на машине?

— Скажете, — хмыкнула Шурка.

Нет, наверное, она никогда не ездила на автомобиле. Это тоже развлекло Чернецкого. Он сам не понимал, чем она ему понравилась — тяжелая, некрасивая, как бы сбитая наспех.

— А куда ехать?

— На Поклонную гору… Трамваем, конечно, дешевле.

— Ладно, сейчас… Стой здесь…

Он подошел к «виллису» возле обочины (стояло там с десяток машин), а Шурка смотрела, как он спросил что-то у солдата за рулем, потом подошел к другому «виллису» и сразу махнул Шурке рукой.

Она метнулась на зов легко. Юбка у нее была не от этого пиджачка, синяя, расклешенная, не скрывающая толстоватые ноги.

— Садись, Шура.

Она застеснялась, но ловко полезла. Чернецкий отвернулся от слишком откровенно задравшейся юбки. Сам он сел впереди с шофером.

Пожилой, в гимнастерке без погон, шофер сказал:

— Поклонная гора большая… Куда точнее?

— Вторая Поклонная улица! — заторопилась Шурка. — Да мы дойдем… Вы только туда подкиньте.

— Вторая Поклонная? А… Кремлевские бараки…

— Какие еще Кремлевские бараки? — спросил Чернецкий.

— Есть такие, — сказал шофер.

* * *

На бугре возле Поклонной горы, там, где через Киевскую железную дорогу лежит мост Окружной железной дороги, стояли старые, подпертые бревнами двухъярусные бараки. Они назывались Кремлевскими оттого, что издавна селились в них люди, прислуживавшие в Кремле. Бараки построены были лет пятнадцать назад, временно, чтобы поместить враз понадобившуюся вдруг обслугу. Во времена коллективизации здешнее население пополнялось быстро — приезжали родичи с голодных мест, согнанные с земли, иные раскулаченные, и — странное дело — никто их тут особенно не проверял, не придирался. Они делали черную работу в Кремле и в других государственных местах, служа верой и правдой за то, что их никто не трогал. Были они подметальщиками, прачками, судомойками, пускали их недалеко, не дальше дворов или черных ходов, добирались они на работу (через весь город) кто как мог, привыкая к московскому житью. Была здесь построена небольшая мастерская, называемая щеточной фабрикой, где делали зубные щетки из щетины, привозимой на старой полуторке.

Постепенно нужда в этих людях отпадала, они уже не ходили в Кремль, там появилась новая обслуга, а здесь, при Поклонной горе, бабы шли на щеточную фабрику, стирали белье окрестным заказчикам. Росли вдоль шоссе большие дома, застраивались пространства к Филям, вдоль еврейского и русского кладбищ. И дома эти, большие, знатные, строились главным образом для начальства. Бараки же оставались как бы прикрытыми от глаза, как бы отжатые новыми каменными домами к железной дороге. Их чинили, латали сами живущие, видно было, что снесут бараки эти ой не скоро. Назывались они по-прежнему, как сначала, Кремлевские.

* * *

— Ну, приехали, — сказал шофер.

— Дальше не надо, — заторопилась Шурка, — дальше — дойдем…

Солнце уже заходило за ближние дома, густая плотная тень особенно сгустилась в высокой подворотне огромного тяжелого дома. Шурка шла впереди, все покусывая кончик косынки. Прошла подворотню — там стоял похиливишйся забор, за которым, казалось, ничего не было.

— Сколько он взял? — вдруг обернулась Шурка,

— А тебе что?

— Жалко, если дорого.

Чернецкий улыбнулся про себя. Чем же она ему понравилась, эта баба? Широким задом? Толстыми ногами? Тяжелой грудью? Нет, конечно, все это даже не волновало Чернецкого. А забавлял его, скорее всего, этот тюрбан.

Шурка миновала забор, Чернецкий увидел бараки.

Возле крылечка, прикрытого козырьком, на врытой лавочке каменно сидели две старухи. Чернецкий вошел за Шуркой в темный, пропахший кошками проем и полез вверх по скрипучей кривой лестнице. Лестница вела вбок, в узкий, темный, едва освещаемый маленьким полупрозрачным окошком коридор. Шурка остановилась возле не видной с непривычки двери, поковыряла ключом, открыла.

Чернецкий вошел в комнату, такую узкую, что от двери до какой-то мебели у противоположной стены было шага два. Не осматриваясь в сумерках, он снял вещмешок, поставил возле большого бака, увидел справа кровать, пирамиду белых подушек, прикрытых чем-то кружевным.

Под самым окном — слишком большим для такой комнаты (впрочем, довольно длинной) — Чернецкий увидел жидкий столик, прикрытый все тем же чем-то кружевным. Он поднял мешок, шагнул к столику и стал выгружать свои запасы.