Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

— Генераль… Цурюк…

Сапоги замелькали неясно, отчаянно, и ничего кроме них уже не отражалось в ее взоре. Юлия Семеновна вздохнула последним вздохом, потянулась пистолетом и выстрелила в сапог.

Пистолет беспощадно ударил ее в плечо, крик пролетел над нею высоко, отчужденно, безысходно…

Она открыла глаза и увидела над собою в сером небе изумленные робкие заросшие лица. Юлия Семеновна схватила ртом воздух и выдохнула:

— Где генерал?

— Тутэй, тутэй, дрога пани…

Лица эти приблизились, вглядываясь.

— Товарищи поляки, — простонала Юлия Семеновна, и лица дробно, мелко, торопливо закивали:

— Естэмы поляцы, естэмы товажише…

Она тяжело повернулась и всей силой встала на колени в грязь:

— Хлопцы, Панове!.. Советское командование вас отблагодарит! Здесь же — недалеко!.. До дороги! Только до дороги! Его и меня…

Она стояла на коленях с пистолетом в руке, с разбитым черным лицом, с распухшей ногой, тяжелой, как сто пудов.

Мужики смотрели на нее удивленно и испуганно:

— Так, так…

* * *

Генерал лежал в кювете. Около него стоял мужик с палкой.

— Жив?

— Жив, жив, дрога пани…

Она потянулась здоровой ногой к земле, сползла.

По дороге брызгались, швырялись, рычали «доджи», крытые брезентом. Обняв правой рукой теплого, влажного мужика, чтоб не становиться на страшную ногу, а в левой держа пистолет, она крикнула:

— Стой!

Она хотела выстрелить, но у нее не было сил нажать спуск.

— Чего? — крикнули с «доджа».

— Стой! — последним стоном закричала Юлия Семеновна. «Додж» проехал, но второй, взобравшись на бугор, чтобы не забуксовать, остановился.

— Чего? — спросил из кузова молодой солдат.

— Кто старший? Мне нужна машина…

— А х… не хочешь? — рассмеялся солдат.

Юлия Семеновна, держась за поляка, почувствовала, что сможет выстрелить, и, собрав силы, нажала спуск. Пуля пробила борт.

Пистолет сильно рванул отдачей, она едва удержала его.

Солдат побелел, увидел капитанский погон:

— Товарищ капитан! Вы раненая?

— Машину! — пробормотала Юлия Семеновна, а казалось ей, что кричит. — Немца! На КП армии! Всем ордена! Всем! И товарищам полякам!

Она чувствовала, что бредит, повисая на перепуганном мягком мужике. Солдаты соскочили с «доджа».

126

Чернецкий, наконец, получил отпуск в Москву, но добирался долго, пробыл дома всего три дня и возвращался на фронт.

«Не плачь, фриц, скоро дома будем, каши поедим», — почему-то вспомнил он слова старшины Сидоренки.

Чернецкий был хладен душою: война — значит, война. Надо убивать, иначе — тебя убьют. Но старшина, понимающий жизнь еще проще, вдруг посочувствовал врагу, фашисту, которого, в случае чего, не задумываясь, прикончил бы и тотчас забыл бы, что прикончил. Их сблизила смерть, предназначенная для обоих. Может быть, Сидоренко, если останется жив, сидя за столом среди родичей, если они уцелеют, даже не вспомнит об этом немце: взяли языка — и все дела. Но Чернецкий помнил.

Что же рассказать о войне своим — отцу и сестре? Как он убивал и видел падающего от его руки человека? Как вот этими руками, которыми он держал вилку и нож над тарелкой со сладковатой картошкой, политой каким-то горьковатым маслом (полагалось отцу в пайке), как он этими самыми руками задушил человека и до сих пор чувствует в ладони его кадык? «Не плачь, фриц, дома скоро будем, каши поедим».

Но вот он — дома. Перед ним отец, которого он любит, и сестра Анна, красивая барышня. Чернецкий вспоминал: три года назад она стыдливо сутулилась.

О чем же им рассказывать?

…На Киевском вокзале военный комендант, веселый, сговорчивый (левая рука плохо двигалась), сел выправлять литер:

— Держись, капитан, недолго осталось.

— Есть держаться! — улыбнулся Чернецкий. — Где это тебя?

Комендант (тоже капитан) посмотрел на свою левую руку:

— Курск… Думал — оттяпают… А ты по-ихнему шпаришь как надо?

— Чуть похуже Геббельса.

Капитан рассмеялся:

— Ты смотри — суки, а? Ежу понятно п…ц! А все дерутся! Режут нашего брата. Слушай, капитан, ты, когда в волчье логово кровавого зверя придешь, штук сто фашистов лично пристрели.

— Ладно. А ты мне за это — добавь.

Комендант вмиг переменился:

— Со всей душой, но не могу… Баба у тебя по дороге?

— Да нет… Неохота торопиться…

— Ну да, понимаю… Ранен не был?

— Везло…

— Понимаю… Сутки дам — больше не проси… Конечно, раненому — плохо, но все же — госпиталь, медсестрички, то да се, а не раненому… Ты первый раз с фронта?

— В сорок втором приезжал…

— Твои живые?

— Живые.

— Везет людям! Ну, держи! Счастливо! Ждем с победой!

Чернецкий нес свой вещмешок через плечо, лямка вдавливала полевой капитанский погон.

В суетливой толчее Киевского вокзала, в сплошной толпе военных попадались все-таки и штатские, главным образом женщины — с тюками, с чемоданами.

…Ехать на фронт и хотелось, и не хотелось. Ну, допустим, не поедет сегодня.

Он почему-то подумал о Молчановке, о Насте. Там было уютно как нигде. Мальчик ее кричал, наверное, живот болел, но крик не досаждал Чернецкому. Настя посмотрела на Чернецкого тем редким бабьим взглядом, который раз и навсегда ставит на место. И взгляд этот, отдаляющий на тысячу верст, томил Чернецкого тихой печалью: посидеть бы в кисловатой, детски пахнущей теплоте, может быть, спросить — не надо ли гвоздь вбить, услышать слова об этой странной Ивановой матери, которая лежит сейчас в госпитале на Пироговке, потому что была ранена на передовой, куда ее черт занес. Странная семья. Настя сказала, что были они с Иваном как брат и сестра. Может быть. И еще есть у них Лаура, сестричка. Ей сейчас пятнадцатый годок, и находится она в эвакуации с дядей Павлом. Что за дядя, что за сестричка, если отец Ивана умер еще в двадцать шестом году? Нет, опять — на Молчановку нехорошо. Любопытно, а расспрашивать не хочется. Домой шагать? Зачем? Уже попрощались. Опять разговоры, опять отец будет показывать пробирки с какой-то особенной пшеницей, с, каким-то особенным запасом клейковины. Несмотря на неаппетитное название, клейковина эта, оказывается, и есть самое важное вещество для хлеба. Хлеба ему в сухой паек не дали. Дали сухари.

А у Людмилы был хлеб пышный, довоенный, невиданный.

Людмила суетилась нехорошо. Муж ее (вышла замуж в эвакуации) был крепок, красив, в больших серых глазах тлело неглупое опасливое превосходство.

— Почту за честь пожать руку фронтовика, отмеченного высокими наградами Родины. Мы в тылу тоже пытаемся внести свою лепту в победу.

Пили чай и ели телячью колбасу, которую Чернецкий про себя назвал лептой. И — желтоватый ноздристый хлеб с коричневой корочкой.

Людмила, прощаясь, заторопилась:

— Береги себя! Победа не за горами.

Вечером Чернецкий пошел в ресторан,