Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

уже ничего не осталось даже в памяти. Но осталось что-то такое, что сперва было привычкой, потом стало характером и, наконец, сделалось судьбой — отсутствие времени для личной жизни. Собственно, время было. О личной жизни не было понятия.

Юлия Семеновна не испытывала тоски по детям. Лаура была при Павле, Иван, кажется, не на самой передовой — все это давало ей желанное самоуспокоение.

Юлия Семеновна служила в Совинформбюро. До дома было недалеко, но Юлия Семеновна домой не торопилась. Склонность к бивачному существованию была ее натурой. Когда-то Карл Краузе намекнул ей на это свойство. Она, разумеется, не помнила об этом. Она не помнила, как Егор Иванов пытался устроить сносное жилье, «чтобы хотелось домой». Юлии Семеновне никогда не хотелось домой. Ей казалось, что жизнь находится вне дома.

После Сталинграда она стала требовать у начальства откомандировать ее на фронт, на передовую — туда, где стреляют, туда, где спят на шинели, прикрывшись шинелью и подложив под голову кобуру. Но начальство отвергало ее настойчивость, и Юлия Семеновна негодовала. Она возмущенно объявляла, что ей гораздо приятнее есть из солдатского котелка, чем из тарелок в скудной столовке Совинформбюро. Ей в голову не приходило сравнивать — какая еда сытнее, она вообще могла жить на хлебе и воде, не замечая.

Но вот в бивачную жизнь вторглась Настя — беременная, то есть начиненная реальностью, которую нельзя переступить.

Она приняла Настю радушно и естественно, как в тридцатом году, когда Настю, умирающую от голода и завшивленную, привез бедный Лапидус.

Юлия Семеновна вдруг обрела личную жизнь, она почувствовала, что обязана быть при Насте, пока она родит, а потом… Что потом — она не знала, не думала.

Настя родила деловито, спокойно, как делала все, что делала. Юлия Семеновна испытала даже какую-то ревность к новорожденному. Ей хотелось обрести на него какое-то право — право нянчить, право купать. Она уже не помнила, как возилась с Ваничкой, но часто помнила маленькую Лауру. Может быть, потому, что с появлением Лауры в доме появилась Настя. И еще ей казалось, что Настя была взрослой всегда, с первого дня появления.

Она была насторожена против Насти, когда подрастал Иван, довольна была тем, что Настя получила общежитие, и тем, что Иван уехал из Москвы.

Теперь Настин ребенок захватывал дом. На кухне сушились пеленки, появились ванночки, тазики (непонятно, где их Настя доставала). Один тазик был еще Лаурин — Настя сохранила его, разумеется, не для своего ребенка, а просто так, как сохранила другие вещи, о которых Юлия Семеновна позабыла. Например, Ваничкин велосипед, зашитый в простыню. Велосипед был просто предметом, находящимся в прихожей, Юлия Семеновна даже не видела этот предмет, хотя и цеплялась за него ежедневно.

Когда Юлия Семеновна узнала, чей это ребенок, она испуганно прижала пальцы к щекам.

— Боже мой…

Она была далека от мистики, но мальчик Миша, которого она когда-то видела с Суровцевым, возник перед ее взором ясно, ощутимо и даже кивнул по-офицерски головой. Этот мальчик погиб. Она не могла вообразить его взрослым, как не могла вообразить маленькой девочкой Настю. Ей было проще вообразить Настиным мужем не того отрока, а поручика Суровцева. Она, разумеется, уже не помнила, а и помнила, так не придавала значения тому, что велела отдать его под трибунал за недооценку пролетарского самосознания.

Настя, развлекая малыша, приговаривала:

— Сереженька! Сыночек! А вот — бабушка! А вот — бабушка…

Юлия Семеновна не знала, как отнестись к новому своему званию. Она не могла быть бабушкой. Никогда, ни при каких обстоятельствах. Она даже хотела одернуть Настю. Но не одернула, подумав, что не она — бабушка, а комкор Суровцев — дед.

— Наверно, он был бы теперь маршалом, — сказала она Насте.

Настя шмыгнула и увидела капитана Суровцева, как она его тащила с поля убитого.

Юлия Семеновна подумала, что малыш мог бы быть ее родным внуком, и вообразила Ивана, которого уберегала от Насти.

Жизнь стала чужой в ее собственном доме, где она теперь как бы снимала угол у этой чужой жизни.

Юлия Семеновна добивалась — на фронт. Страна была освобождена от немецко-фашистских захватчиков, война шла к концу, настойчивость товарища Ивановой была уважена. Ей позволили нацепить капитанские погоны, и она загордилась перед зеркалом, увидев себя в военном наряде.

— Юличка Семеновна! — радостно закричала Настя. — Какая вы молоденькая и красивая! Китель не надевайте! Китель — это как старуха будете! Ой, какая Катерина в гимнастерке привлекательная — даром что толстая! А вы молоденькая-молоденькая!

Погоны были золотые, не полевые. Настя одобрила:

— Вы на передовую все равно не поедете, а в штабе фронта очень даже идет!

— А почему ты решила, что я буду в штабе фронта?!

— А где ж еще? На передовую вам никак нельзя: вы уже немолодая… А все же красиво — погоны, правда?

— Красиво, — рассматривала себя в зеркале Юлия Семеновна.

Она, разумеется, уже не помнила, как товарищ Кныш под Соленым хутором сорвал погон с раненого ротмистра, которого она приказала сечь его же казакам, попавшим в плен вместе с ним. Она и Кныша забыла.

Все это было с другими людьми…

* * *

Командир дивизии, куда она прибыла, полковник Оганесян был не очень доволен, что старую большевичку (так ее назвали в штабе армии) посылают именно к нему. Впрочем, появление Юлии Семеновны уняло неудовольствие полковника Оганесяна. Он был молод, никогда не видел старых большевичек и был приятно удивлен, что старая большевичка не так уж и стара.

— Лишних людей у меня нет, — сухо сказал полковник Оганесян, — наступаем… Я не знаю, кого вам дать в сопровождающие…

— А мне не нужны провожатые! Я уже была в хозяйстве Федорова и написала об этом корреспонденцию. Вы, надеюсь, читали ее?

Полковнику понравилось, что гостья назвала дивизию хозяйством.

— Конечно! — честно сказал полковник, понятия не имевший о ее корреспонденции. — Конечно… И — еще… Прошу вас находиться при моем штабе. Чтобы я знал, где вы… Как вы добрались в этой неразберихе?.. В тылу у нас — остатки разгромленных немецких войск… Они бродят группками, ищут пропитания, нападают, могут подстрелить…

Юлия Семеновна гордо вздела голову, совсем как в молодости, когда говорила с командиром непобедимого полка «Смерть контрреволюции» бывшим поручиком Суровцевым:

— Но мы ведь тоже можем подстрелить!

Полковник Оганесян рассмеялся:

— Ну, хорошо. Располагайтесь!

Но располагаться особенно не пришлось.

Вошел молодцеватый офицер с тяжелым шикарным портфелем, метнул к фуражке руку:

— Товарищ полковник, разрешите доложить! Сейчас генерала взяли!

— Какого еще генерала? — посмотрел на портфель Оганесян.

— А черт его знает, — веселился