Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

— Холодно тут у тебя зимой? — сказал Чернецкий.

Шурка насторожилась, удивившись, даже испугавшись неожиданному вопросу. Ясно — холодно: стенки, дощатые, засыпанные, промерзают насквозь, от тряпок, подложенных под них в углах — гнилым тянет, особенно когда натопишь или керогаз греет, и — течет по стене. Но пока — тепло.

Все это она хотела сказать, но застеснялась: на что оно ему? Однако Чернецкий сказал:

— Сейчас — тепло, а там — зима…

Шурка обозлилась — неужто он ей квартиру даст? Засопела, почувствовав зло:

— Ты давай… Пришел — так сиди…

— Я лежать пришел, — одними глазами улыбнулся Чернецкий.

— Сейчас лягим…

Она не знала как быть. Водка стояла на ящике, переделанном в столик. Шурка подсчитала — сама пить не станет, только пригубит для порядка, а он — здоровый, может, всю бутылку вберет. Две банки консервов — надо бы хоть открывать по одной, если он жрать горазд. Правда, концентрат останется. А вдруг (вспыхнула страхом изнутри) велит варить? Что ж тогда останется? Она посмотрела на Чернецкого исподлобья.

— Ты, кажется, зарезать меня хочешь? — все улыбался Чернецкий.

— Зачем? — не на шутку испугалась Шурка.

Чернецкий сказал:

— Водку не открывай… Ничего не открывай… Концентрат детям сваришь… У тебя ж — дети… Или врешь?

Шурка честно выкатила глаза, заторопилась:

— Товарищ… Не вру… Как же?.. Я тогда керогаз поставлю… Морковка сушеная у меня есть… Чай будем…

— Чай — это хорошо… Ну, рассказывай, Шура. Как жила, как замуж выходила.

Шурка повеселела, отмахнулась:

— Скажете… Вы не думайте… Суббота — я в бане… Дорогомиловские открыли — и то легче стало… Парилка слабая, но есть… И постелька чистая…

Чернецкий сидел на кровати глубоко, непривычно, мягко, под ним было несколько перин.

— Жарко, наверное, у тебя в постельке, Шура.

— Скажете… Мягко зато…

— Да и ты, я вижу, баба мягкая…

У Шурки вдруг отяжелели ноги, присела с краю кровати, вздохнула, как задохнувшись, поддержав рукою немалую грудь.

Чернецкий сидел, отвалясь и чувствуя спиною холодную стенку, к которой прибита была клеенка с нарисованными лебедями — черным и белым. Шурка смотрела на него удивленно, влажно. Все было не так. Обыкновенно приходили, пили водку (граммов сто, а то и двести оставалось все же) и валили сразу, не дожидаясь, пока Шурка толком разденется. Чаще валили, едва опустив свои штаны, иной даже сапог не снимал. Однажды — двое пришли. Принесли пять бутылок. Напоили Шурку до беспонятия. Один навалился (Шурка запротестовала было: как это при третьем человеке?), стал ее мять, а другой смеялся, стаскивал с него в это время сапоги. Шурка лиц не помнила, не помнила — было у нее со вторым или не было, а сапоги эти рассмешили ее теперь, как догнали из памяти.

— Да ты, я вижу, веселая, — посмотрел на нее Чернецкий.

— Скажете!..

Бутылка водки, две банки консервов, четыре пачки концентрата, одна на одной, находились на столике. И только хлеба при них не было. Лежали тяжелые длинные сухари. Размочить — и хлеб!

Шурка развеселилась, тяжесть ушла из ног:

— Ну, хоть по маленькой выпьем все же…

— Не трогай… У меня энзэ есть. Подай вещмешок.

Шурка метнулась к вещмешку, подала. Чернецкий так же, как был, откинувшись, пошарил в нем, не глядя извлек зеленую облупившуюся флягу, поболтал над ухом.

— Поставь вещмешок.

Он отвинтил крышку, приложился к горловинке, принял каплю огненного неразбавленного спирта, подышал открытым ртом.

— Так — закусить бы… Товарищ….

Она схватила квадратную банку американской тушенки — колбасного фарша, — именуемой «улыбка Рузвельта», стала отковыривать припаянный к донышку ключик. Консервы эти были ей не в новость. И с сожалением посмотрела на банку эту, когда он не велел ей открывать.

— Садись, Шура. Рядом. Глотни из фляги. Как на фронте.

— Скажете…

Но умостилась рядом, подождала, пока он снова принял глоточек, взяла флягу, сказала: «Чтоб не последняя», — и, не соразмерявшись, глотнула и задышала по-рыбьи, замахав ладонью перед ртом. Чернецкий завинтил крышку.

— А теперь закуси…

И губами — к губам.

Шурка обмякла, повалилась, засопела.

— Ну, как закуска? — отвел голову Чернецкий,

— Ой… Товарищ…

И уже вовсе отдышавшись:

— Ой, товарищ…

— А переночевать у тебя можно, Шура?

Она выпрямилась:

— Зачем?

Чернецкий тихо рассмеялся. Она несмело улыбнулась и вдруг стыдливо прикрыла лицо рукой.

— Ну так как? — повторил Чернецкий.

— Ой, товарищ…

И уже по-деловому, как спохватившись:

— Может, вам выйти надо? Отхожее за бараком, на обрыве.

— Найду.

— Ага… Идите…

Среди бараков было пусто, безлюдно, но из открытого окна гремели голоса, неумело рычала гармошка, переходя под нестройную пьяную песню с басов на дисканты. Старух у крыльца уже не было. Темная женская фигура с ведром, внимательно вглядываясь себе под ноги, шла оттуда, куда идти Чернецкому.

Уборная очков на десять (Чернецкий светил фонариком) стояла над обрывом. Что там было под обрывом — не разобрать, но вдруг снизу прогремел поезд — там была Киевская железная дорога.

Когда он вернулся по скрипучей лестнице и вошел, ему показалось, что попал он в другую комнату. Он увидел комод, которого прежде не замечал, на комоде небольшое зеркало, перед которым стояла женщина в белой до пят рубахе и расчесывала длинные пышные волосы.

— Нашел? — спросила она не оборачиваясь.

Теперь он понял, что Шурка была в косынке, в платке потому, что ходила сегодня в Дорогомиловские бани.

— Какие у тебя волосы красивые, Шура, — закрыл за собою дверь Чернецкий.

— Скажете…

Маленькое креслице стояло за комодом — Чернецкий и его на заметил прежде. Он с порога достал — погладил Шуркины волосы.

— Нравится вам? — спросила она не оборачиваясь и никак не реагируя на его прикосновение.

Настольная лампа с плоским казенным абажуром, с серпами-молотами по медному кругу, несомненно, взятая из бросового государственного имущества, светила из-за зеркала на Шурку. Она все расчесывалась, мечтательно глядя на себя в зеркало. Чернецкий провел рукой по ее теплой широкой спине, протиснулся в креслице.

— Шур, — раздался совсем рядом низкий женский голос, — у тебя есть кто?

— Ага, — негромко сказала Шурка.

— Ну, я — позже.

— Завтра приходи.

— Ишь ты…

— Соседка, — так же негромко пояснила Шурка, обернулась к двери, задвинула щеколду и вдруг наклонилась к сапогам Чернецкого: — Давай ногу…

— Сколько тебе лет, Шура?

— Сколько есть — все мои, — стянула она сапог и взялась за другой. — Носок у тебя худой… Портянки не носишь?

— Шура, Шура… Посиди у меня на коленях…

— Скажете… Что я — маленькая?

— Да нет, не маленькая…

— Ты давай лягай. Я носки постираю, чтоб