Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

стены ему тонкие! Умора! Дрожит! Я говорю: зачем тогда пришел? Только время с вами теряю! Ну, умора, слышь? Я его трясу на себе, ногами обнимаю — ничего не может! А в рот взять не могу, хоть убей!

— Научись, — сказал Чернецкий и выпил свою водку.

— Нет! — серьезно, без смеха сказала Шурка, — не могу… Я верю — муж вернется. Как я его поцелую? Совести не хватит. Нет-нет! (Мелко и быстро затрясла головою.) Никогда! У родного мужа не взяла бы!

Чернецкий протянул ей пустой стакан. Подумал закусить ее губами, но — поленился.

— А то бывает — заразиться боятся! — веселилась Шурка. — Тоже — смех! (Поставила стакан, снова села.) Чего тогда пришел? Я — чистая, что ж я не знаю? А вы боитесь заразиться?

— Вылечусь…

— Вот! За это я тебя и полюбила!

— Прямо так и полюбила?

— Тоже, скажете! — рассмеялась и навалилась на

Чернецкого целовать..

— Тише! Там же у тебя — керогаз!

— X… с ним, — целовала Шурка. — Миленький ты мой! А ну — убьют тебя, проклятые! Что я делать буду!

И затряслась, заплакала на нем.

Шурка опьянела, у Чернецкого тоже захмелела голова:

— Шур… Война к концу идет…

— Да ты хоть не лазь там, где не надо! Ой, мамочки, — плакала Шурка, — орденов у тебя уже вон сколько! Хватит, миленький! Будь они все прокляты!

— Ну, ладно… Не надо чаю, давай спать…

— Что ж — зря керогаз жгла? Ты лежи, я быстро! Надо бы сухари сразу в мокрую тряпку. Поспели бы уже.

— А мы их будем грызть, как пряники.

— Скажете…

Но грызть сухари, как пряники, не пришлось. Чернецкий заснул.

Проснулся он от яркого утреннего солнца.

Шурка возилась у столика, сказала, услыхав пробуждение:

— Вы спали как убитые… Я уж и так и так, чтоб не мешать… Носки заштопала… Под сапогами — не видать…

Шурка была все еще в сорочке.

Она приготовила, как умела, завтрак:

— Бутылку я не открывала, как ты велел… А может, открыть?

— Не надо. Спирт разведем, — привстал на локте Чернецкий. — Где ты хлеба взяла?

— У сестре… Детки еще спят… Пускай… Я ей отдам… С карточки…

— А где у тебя дети спят, когда дома?

— Лидка — со мною, Васька — на сундуке…

— Ты что же — так в сорочке и ходила?

— Скажете. Я одевалась. Сейчас только разделась.

— Зачем?

— Ну, мало ли… Я сестре еще картошки дам… У меня картошка есть… Под кроватью…

— Так это ж мы с тобой — на картошке, Шура, а?

— Скажете… Может, еще?.. Полежим на прощанье?..

— Ну давай… Полежим…

Шурка с готовностью метнулась к кровати, легла, притиснулась к Чернецкому:

— У меня утром — ребеночек бывает… Вечером или ночью — не влипаю, а утром… А! Одно к одному!..

Солнце ломилось в несуразно большое для такого помещения окно.

127

На войне человек пропадает враз — как не было. Вспоминают его или не вспоминают, никто не добивается причины. Одна причина на войне: был человек и — нету.

Так пропал Петр Кривошеев, сразу, как вошли в Карпаты. Но вот — весть: назначен он комендантом гуцульского села. Иванов выяснил: был Кривошеев ранен, но несильно, и вот здоров.

Гуцульское село это помещалось в распадке, в густом горном лесу. По карте находилось оно недалеко, в тылу дивизии.

Осенний буковый лес все никак не торопился скидывать листву. Было тепло. Опавшие листья засыпали тропу, желтели нехотя, влажно, лошадь мягко ступала по ним, шла небыстро, то настораживая острые уши, то ослабляя их. Иванов смотрел на жирноватую черную гриву. Он опустил вожжу, покачивался в седле, придерживаясь левой рукой за луку.

Интересно, что скажет Петька, когда увидит его? Иванов, сам не зная почему, тянулся к Кривошееву. Когда Петька пропал из поля зрения, Иванов в глубине души чувствовал: жив, найдется. И, чувствуя это, далее не интересовался, где Кривошеев. Когда он случайно узнал о местопребывании Кривошеева, Иванов решил немедленно его проведать. Теперь же в этом чужом тихом лесу ему казалось, что думал он о Кривошееве всегда.

Он сидел в покачивающемся седле и тешил себя тем, какой он верный друг, и ему уже казалось, что не было дня, когда бы он не думал о Петьке.

Тропа поползла вверх, деревья расступились, показалась поляна, и вдруг, как из-под земли, непонятно как, перед конем оказался бородатый человек в овечьей потертой кацавейке и с автоматом на шее.

Автомат был немецкий. Иванов ощутил мерзкую тошноту. Рядом с этим человеком оказался другой, тоже с автоматом. Но автомат был наш. Тошнота исчезла. Иванов сказал:

— Здравствуйте, люди добрые…

Сказал он это, не подумав зачем. Скорее всего оттого, что приходил в себя от страха и тянул время.

— Куда? — спросил первый, беря уздечку у самых удил.

— К коменданту, — сказал Иванов, — тут комендант — мой друг.

Он хотел сказать «мой товарищ», но, сам не зная почему, не произнес этого слова.

Первый кивнул, второй (с нашим автоматом) хлопнул по крупу, Какая-то сила удержала Иванова не сорваться с места в галоп, не перескочить поляну и исчезнуть в лесу, сдвинувшемся всего в двадцати шагах. Он спросил:

— Далеко?

Люди эти не ответили и вдруг пропали — как не было.

Иванов стронул коня, думая об одном: не поскакать, не показать страха. Он ехал медленно, мучительно медленно, и воображение его вспыхивало автоматной очередью в спину. Но было тихо в горном лесу…

Петр Кривошеев даже и не удивился гостю:

— А… Ваня… Живой?..

— Петя, в лесу какие-то бородатые люди. С автоматами.

— Это ничего, — махнул рукой Кривошеев, — это бандиты… Украинские националисты, приспешники фашизма… Обыскивали?

— Нет.

— Ну, правильно… Садись сливовый самогон пить…

Спокойствие Кривошеева не передалось Иванову. Он увидел, как поедет назад и, может быть, проедет не так счастливо.

— Не бойся, — догадался до его мыслей Кривошеев, — сюда пропустили и назад пропустят… Садись… А то — вот что — заночуй… Сегодня мы с тобой рубанем, как следует, а утречком поедешь…

Предложение успокоило Иванова и даже обрадовало: быть при Кривошееве было надежно и безопасно.

— В политотделе спохватятся, — все-таки сказал Иванов.

— Скажешь — работу среди меня вел… Напишешь донесение — весь народ приветствует Красную Армию, армию-освободительницу… А то скажешь — у бабы ночевал…

— Дроботов этого не любит, — уже улыбался Иванов.

— Да заколись они все конем, Ваня… Горлина!

Вошла моложавая баба в хустке, подвязанной под круглым безбоязненным лицом. Поклонилась насмешливо.

— Горпина! Друг-приятель явился! Не гнать же нам его назад, как думаешь? И коню его подкинь выпить-закусить…

Баба хмыкнула весело, с удовольствием и вышла.

Кривошеев