Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

Чернецкий только сейчас увидел — на припечке стоял под большой кастрюлей керогаз.

* * *

Чернецкий лежал навзничь в непривычной мягкости Шуркиных перин, смотрел в расщелившийся, облупленный потолок. Дранка крест-накрест прямо над головою вылезла из-под обвалившейся штукатурки.

Он сам не понимал своего состояния. Какая-то тоска по чему-то неясному. Отец был дома, сестра — тоже. Чернецкий только здесь подумал, что феерической радости встреча с домашними ему не доставила. Увидел и увидел. Той определенной, жгущей тоски по дому, какая жила в нем еще год назад, уже не было. Они не спросили его про Людмилу. Может быть, знали? Может быть, думали, что и он знает?

— Шур… В кителе, в правом кармане — «Беломор»… Дай-ка…

— Сами берите, — подала китель Шурка, подождала, пока он вытащит пачку, повесила китель на распялочку, на гвоздик, вбитый в дверь, подставила к кровати блюдечко — пепельницу.

Чернецкий лежал, курил, Шурка все возилась, гремела жестяным тазом.

— Давай исподнее… Все одно — стирать.

Она плескалась, лила воду, сливала в ведро, потом развешивала стираное на веревке в том углу, где керогаз, потом, накинув что-то на белую свою рубаху, вышла с ведром, заперев дверь с той стороны.

Чернецкий давно уже выкурил папиросу, лежал, уютно испытывая впервые за столько дней, ночей, лет какое-то бессмысленное отдохновение. Он задремал.

Очнулся он от тесноты и даже не понял поначалу, где он. Шурка, большая, горячая, лежала рядом. Было темно. Чернецкий взял ее голову, умостил на плече, стал гладить по волосам.

— Муж у тебя — на фронте?..

— А вам зачем… Лежите и лежите…

— Эх, Шура, Шура… Дикая ты…

— Я ж про жену не спрашиваю…

— Спрашивай не спрашивай — нет у меня жены… Сестра, отец — всё…

— И матери нет?

— Умерла до войны…

— Муж у меня неведомо где, — сказала Шурка.

Чернецкий молчал, чувствуя приближение дремы.

Шурка говорила, Чернецкий слушал плохо, но вдруг дрема оставила его, он стал слушать внимательнее. Шурка рассказывала, кто жил в этих бараках еще до войны, кто где работал, про какую-то Верку, которая сейчас хорошо зарабатывает прачкой.

Впрочем, иные жители этих бараков (считанные люди) остались по-прежнему на черных работах в Кремле, и одним из них был Шуркин муж, пропавший в позапрошлом году, — как в воду канул, Бабы говорили, что он надрался и упал вместе со своим грузовиком с моста в Москву-реку.

С пропажей мужа Шуркина жизнь пошла наперекосяк, а жили они прежде хорошо, сытно, поскольку он, имея бронь от призыва, занимался тем, что вывозил за город, никогда не говоря Шурке, в какое место, объедки, ошметки пищи, остававшейся после кремлевских гулянок, у самого товарища Сталина. Порядок был такой: брать из тех объедков не позволялось ни грамма, а все как было сваливалось в вырытую экскаватором яму, зарывалось, а сверху еще проходился каток. А зимой сжигали За тем, чтобы все исполнялось в точности, зорко следили ребята, сопровождающие. Но Шуркин муж ухитрился все же набить мешок, который Шурка ему сшила из плащ-палатки. Мешок он носил под рубахой, так что руки его были всегда пустые. Из мешка Шурка вынимала — месиво — огрызки тортов, икру, масло, сыр, колбасу, иногда салфетки, которые только постирай и — как новые. Поначалу Шурка отделяла, как могла, соленое от сладкого, рыбное от мясного, а потом и отделять перестала — съедалось за милую душу. Об одном просил Шуркин муж — никому не показывать, Боже упаси.

Но дети были и у сестры. Сестрин муж пропал без вести в первых месяцах войны: последнее (и — первое) письмо пришло в августе сорок первого года. Подкармливала Шурка и сестриных детей.

Видимо, до кого нужно, — дошло, а может быть, — поймали. Случилось это как раз после победы под Сталинградом. Ушел на работу да и не вернулся.

Сестра говорила: если живой — найдется, а станешь искать — хуже сделаешь. Сама сестра работала через шоссе, на фабрике-кухне, которая теперь была закрытой столовой. Так что она теперь вроде бы возмещала Шурке ее доброту.

— Я и ей такой мешок сшила. Она туда — капусту.

Капуста у нас завсегда. Щи варим. Но мешок, конечно, из непромокайки… Так что — ничего…

Она рассказывала, лежа головой на плече Чернецкого. Пышные волосы щекотали нос. От них пахло стиральным мылом.

Чернецкий лежал, поглаживал Шуркины волосы, смотрел в потолок глазами, привыкшими к темноте, и снова видел дранку над головой. Рев, песни, гармошка из окна соседнего барака доносились глуховато. Чернецкий хотел спросить, кто там гуляет, но не спросил. И так было ясно — солдат с войны пришел,

— Душевный разговор, — тихо сказала Шурка, — а то — смех один…

И хихикнула.

— Чего ты?

— Может, вам выпить надо?

Чернецкий усмехнулся, вытащил плечо из-под Шуркиных волос, стал задирать ее рубаху. Шурка дрогнула, вздохнула, придвинулась, проталкивая под него ногу. Чернецкий накатился на мягкую Шурку, стал делать дело быстро, чтоб отделаться. Шурка поспела за ним, ойкнула, обмякла, отвернулась.

— Теперь не будешь приставать? — отходя дыханием, спросил Чернецкий.

— Скажете тоже, — счастливо хихикнула Шурка.

— Дай закурить.

Шурку как сдуло с кровати. Взяла папиросу, прикурила— чиркнула спичкой, осветив себя — большую, пышную, засыпанную своими волосами.

— Кури пока, я чайник вскипячу.

Чернецкий все так же лежал на спине, курил.

Шурка повеселела, возилась у припечки с керогазом:

— Керосин кончается, но я — выменяю. Тут у нас инвалид за пол-литры — ой умора!

Чернецкий вдруг почувствовал какую-то странную ревность:

— Ты что же — с ним?..

— Ой, товарищ! Тоже, скажете! Да ему не то что… Ой, умора!

— А ходят к тебе часто?

— Раз в неделю… Я на щеточной фабрике работаю… У меня иногда — две смены.

— В кровати две смены? — спросил Чернецкий и пожалел, что сказал гадость.

— Скажете… До утра никого у меня не было… Чего им тут делать?

— Шур… Ну, расскажи…

— Чего рассказывать? Нечего рассказывать… Я и не помню их… Может, выпьем? У меня начатая бутылка есть…

— Ну, давай выпьем…

Шурка быстро набулькала, поднесла граненый стакан, налитый наполовину, присела на кровать, чокнула своим стаканом:

— Со свиданьицем… Чтоб не последняя.

И, выпив залпом, прыснула.

— Чего ты?

— Ой, не могу! — рассмеялась Шурка. — Генерал один был… Ну, смех! Ничего не может, боится! Тут, говорит, все слыхать, не могу… А чего слыхать? Я детей к сестре отвела — в третий барак, они и сейчас — там, там у ней комната просторная, нары, они любят там… У сестре тоже двое — однолетки. А он — ну, смех один! —