Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

— Куда он ехал?

— Должно, заблудился! Прикажете привести?

— Вы знаете немецкий? — спросил командир дивизии Юлию Семеновну.

— Попробую вспомнить…

Генерал был чист и свеж, будто не было войны. Он стоял перед Оганесяном, презрительно поджав тонкие губы.

— Пусть сядет, — сказал Оганесян и отвернулся.

Майор, приведший генерала, почтительно стоял у двери, ожидая распоряжений.

Сообразив, что допрашивать его будет дама, генерал вальяжно улыбнулся и глянул на Юлию Семеновну светски, будто сидел, не в блиндаже. Аусвайсе его уже лежало на столе перед полковником Оганесяном. Полковник был растерян удачей.

— Спросите, — приказал полковник, — как он попал в расположение нашего штаба.

— Сейчас такая путаница, — сказал генерал, — что, если бы господин оберег попал в расположение нашей части, я бы не удивился.

Юлия Семеновна перевела. Полковник Оганесян понял, что вопрос был не из лучших.

— Ну хорошо! В штабе армии заговорит!

— Фрау гауптман, — сказал генерал, — честь, которую оказывает мне господин оберст своей беседой, я оценил и хотел бы, чтобы меня допросили — если это уж так необходимо — не в дивизии.

Слово дивизия он произнес так, как будто это была рота.

— В вашем положении, генерал, — сказала Юлия Семеновна, — условия не диктуют.

— Что он сказал? — насупился полковник.

Юлия Семеновна перевела.

— Его счастье, — сказал полковник Оганесян, — что он — важная птица! Я бы его пришил за грубость! Откуда он знает, что здесь — дивизия?

Юлия Семеновна перевела.

— Мне известно даже, что я имею честь видеть перед собою полковника Оганесянца, — улыбнулся генерал.

— Если вам все так хорошо известно, почему же вы сюда попали? Вы что — искали плена? — нахмурила брови Юлия Семеновна.

Насчет плена генерал ничего не сказал и бесстрашно посмотрел на командира дивизии.

— Я не учел отчаянной смелости господина оберста — он вынес свой штаб, не обеспечив флангов. Впрочем, в его положении это объяснимо: господин оберст имеет все основания быть генералом и желает доказать это.

— Переведите! — приказал Оганесян.

Юлия Семеновна перевела.

— Сволочь! — блеснул очами полковник Оганесян и взял телефонную трубку.

Когда Оганесян страстным голосом уверил командующего, что пленный предстанет перед ним через сорок пять минут, Юлия Семеновна решила, что КП уже переместился и находится где-нибудь рядом. Потому что сюда из штаба армии она добиралась полдня.

Полковник почтительно положил трубку на стол и закричал на майора, вращая черными очами:

— Мой «виллис», мой шофер, твоя исполнительность! Считай, что на КП тебя ждет орден! Боевого Красного Знамени! Не меньше!

И — Юлии Семеновне:

— У меня люди — орлы, товарищ капитан!

Сорок пять минут, за которые пленный должен был быть доставлен на КП армии, возникли в горячей армянской голове полковника Оганесяна то ли с удали, то ли от того, что полковник, уже месяц командуя дивизией, все еще не был генералом. А между тем шел к концу сорок четвертый год.

Юлия Семеновна поднялась. Молодой полковник шагнул к ней, протянул руку.

— Вам повезло! Прекрасная корреспонденция: как комендант штаба дивизии взял в плен фашистского генерал-лейтенанта! Штабного! Поговорите с ним по дороге! Счастливо!

* * *

По осклизлой, чавкающей дороге навстречу «виллису» ползла артиллерийская часть. За «виллисом», робко пристроившись на почтительном отдалении, двигалась арба, за которую держались грязные, обросшие польские мужики. Они тянулись на восток, в свои места оттуда, из рейха, который еще отчаянно сопротивлялся, но уже не существовал. Мужики знали это, чувствовали и катились со своей арбой, терпеливо уступая дорогу на мокрых обочинах.

Генерал сидел рядом с Юлией Семеновной на задней лавке «виллиса» прямой, холеный и чистый, будто не было войны.

А война была, и прошло уже двадцать две минуты и осталось двадцать три, потому что двадцать две и двадцать три будет как раз — сорок пять минут, обещанных командиром дивизии командующему армией.

Майор выскочил в грязь, кинулся к какому-то офицеру — под плащ-палаткой не видать звания — и закричал:

— Прикажите пропустить «виллис»!

Офицер глянул на него сонно, без интереса:

— Не шуми, майор…

— У меня приказ! — кричал майор. — Я везу важного пленного!

— Ну, вези, вези, — устало сказал офицер и прошел не глядя на «виллис».

Пушки, задрав зады, еле двигались за усталыми конями. Кони дрожали в коленях, тащились понуро и безысходно. Солдаты, утопая в дороге, проворачивали руками спицы колес.

Генерал сидел как надетый на палку и довольно поглядывал и на дорогу, и на коней, будто все это устроил он — и промозглый холод, и несдвигаемую тяжесть пушек с опущенными, как хвосты, стволами.

— Почему — лошади? — спросила Юлия Семеновна у шофера недовольно.

— Скорее дойдут, товарищ капитан, — пояснил шофер.

Майор, в грязи по колено, залез в «виллис», развернул карту, приказал:

— Давай направо… По этой…

Направо уходила узенькая, похожая на тропинку — чуть пошире — дорога, она тянулась мимо противотанкового рва и уползала в рощицу, а что там дальше было — неясно. Юлия Семеновна спросила:

— Вы уверены, что эта дорога…

— Молчать! — внезапно перебил майор. Пленный посмотрел на него и отвернулся.

«Виллис» послушно свернул на тропу и покатился к роще, вдоль рва. Ров копали немцы — глубоко, обстоятельно, но — ни к чему: танки обошли их километров за пять.

Арба с мужиками тащилась вслед за «виллисом», все отставая и отставая.

Стрельба из рощи вспыхнула внезапно, пули полетели как-то странно — минуя водителя — в майора, он вздрогнул и вскрикнул, уткнувшись ушанкой в пробитое стекло. Шофер схватил его за плечо, чтоб не вывалился, придавил акселератор. «Виллис» заметался колесами, расшвыривая комья, закрутился и пополз в ров…

…Юлия Семеновна застонала и смутно услышала, как сверху сказали по-польски:

— Живы.

Глаз не открывался, на ногу было больно ступать.

— Где генерал? — спросила она черного мужика, который помог ей подняться.

— Какой генерал, пани?

Юлия Семеновна толкнула его.

«Виллис» торчал во рву вверх колесами, придавив шофера. Майор, серый, безжизненный, подрагивал веками незакрывающихся глаз.

— Где генерал? — повторила Юлия Семеновна и вдруг увидела шагах в двадцати, возле изгиба рва, грязного, мокрого генерала.

— Поднимите! — приказала она по-польски и крикнула — Генераль, их шиссэ![21]

Генерал скрылся за изгибом.

Она рванулась за ним и упала, потому что нога не слушалась.

И тогда она поползла на коленях, волоча за собою ногу как не свою. Нога вонзалась болью в сердце всякий раз, когда приходилось опираться на правое колено.

— Генераль! Их шиссэ!

И ползла, ползла, ползла.

Она ползла целую вечность, не ощущая ничего, кроме адской бои, и вдруг, как исцеление, увидела вываленного в глине генерала. Она увидела, как он