Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

хоть полдня, которые выпрашивал у капитана Суровцева полковник Петренко. Подполковник Гнесюк молчал при начальстве, Суровцев не видел его глаз в ночи. А тогда, в блиндаже, Гнесюк сказал весело и честно:

— Венчается раб Божий.

Надо написать Нине Васильевне.

Тихо. Ночные птахи возятся в бурьяне.

— Огоньку бы, капитан, огоньку…

В два часа двадцать минут пятого июля над головою с тыла прошелестели птичьи крылья, как будто вдруг взвилась стая — да не одна — взвилась смело, дружно для дальнего перелета. И вдогонку треснуло за спиною, засветилось небо. Лягушкин вскрикнул, как раненый:

— Капитан!

Крылья шелестели с тыла, уносясь за передний край, стая за стаей. Грохот за спиною нарастал. Вскрик Лягушкина метнулся по окопу и отозвался эхом:

— Уррра-а-а…

И тотчас спереди, из темноты, заклубился красный, желтый, белый, рыжий огонь, сотрясая тихую землю.

— Дали! — орал Лягушкин. — Дали! Вмазали! Теперь продержимся, капитан!

Огонь этот как бы поджег утро, засветил черное небо, высветил путь наступающему дню. В штабе фронта решились нанести упреждающий удар…

* * *

Михаил Суровцев понимал, что внезапный артиллерийский налет расстроит немецкие войска, готовые к наступлению. Но он также понимал, что это задержит их только на небольшое время.

Он приказал батальону отступить на вторую линию, оставив для артиллерийского разгрома свой передний край. Немецкие артиллеристы накинулись на передний край люто. Снаряды, мины переворачивали землю, месили ее, будто именно батальон Суровцева был средоточием их мести. Тишина наступила в дыму, в огне вмиг — как будто противник израсходовал весь свой боезапас. И тогда Суровцев вернул две роты в развороченные окопы.

Немецкие танки, поблескивая на встающем солнце левыми боками, покатились дружно, беззаботно, мотая хоботами, постреливая неприцельно, как бы добивая тех, кто мог быть не уничтожен. За танками вперебежку пригнулись зеленые фигурки. Солнце розовело на левых руках, открытых по локоть закатанными рукавами.

— На работу идут, — сказал Лягушкин.

Суровцев велел примкнуть штыки: в рукопашном бою старая трехлинейка превосходила шмайсер. Суровцев приказал пропустить танки через себя без выстрела — будто здесь никого нет.

Танков было двенадцать штук — много, очень много. Но бить их в спину было легче, чем в лоб. Едва танки перелезли через развороченный передний край, едва первые солдаты взбежали на гребни ближних воронок, люди Суровцева кинулись на них — колоть, душить, валить. Кинулись отчаянно — полминуты неведения, совершенно необходимые на войне, были выиграны. Танки не видели, как сзади дрогнула пехота и, отстрочиваясь из автоматов, побежала назад, залегать.

Приданные Суровцеву противотанковые пушки били танкам вслед. Два танка загорелись, четыре стали разворачиваться — сначала круто башня, а за нею, как бы вдогонку ловкой башне, — неповоротливый танк. Танки стали бить назад, но люди Суровцева оказались в узком пространстве, спасающем от снарядов: танк не мог наклонить пушку ниже, чем позволяла башня. Вспыхнули еще две машины, потом сразу три, когда на Лягушкина вздыбился темным гробовым днищем, задрав пушку, ни черта не видя перед собою, непомерно огромный, все увеличивающийся танк. Лягушкин скрипнул зубами, кинул под него связку, завалился, пытаясь вжаться в перелопаченную землю, прикрывая голову руками, и понял: жив!

Настя искала Михаила Суровцева и нашла. Это было шестого июля. Земля еще дымилась огнем и тлением боя. Настя сидела на выжженной земле, держала мертвую руку капитана и не плакала. Она не плакала, не понимала, не думала, она сидела и держала мертвую руку. Глаза капитана были полуоткрыты.

Настя не помнила, как умостила его на плащ-палатку и как потащила с поля, будто он — раненый. Но Михаил Суровцев был не ранен. Он был убит.

122

Арестованный в тридцать восьмом году, как правый уклонист и троцкист, Гудзь вернулся домой, когда в Константиновке прочно стояли немцы. Он никому не рассказывал, как находился три года в лагере под Смоленском. Не рассказывал он и о том, как в первые дни войны лагерных выводили в лес расстреливать — выводили спешно, и по этой спешке видно было, что немцы прут неудержимо, и иные бедолаги мечтали дождаться от них освобождения.

Гудзь ничего не ждал. Гудзь кашлял кровью, и мысли его были далеки от жизни. Почему он троцкист, Гудзь не понимал, да и не старался понять. Был он секретарем колхозной ячейки, когда его взяли за то, что будто он проводил такую линию, что коллективизацию сделали неправильно, отчего колхозники норовят не ходить на работу, и надо проверить, не засели ли враги народа в области, а то и в самой Москве.

В первых днях июля сорок первого года Гудзя погнали в лес расстреливать, но налетели немцы и стали кидать бомбы, от которых чекисты разбежались, однако многих и немцы побили, не разбирая ни заключенных, ни охрану. Гудзь уцелел.

Он добирался до Константиновки долго и пришел уже к заморозкам. Семейство его — супруга Лизавета и две девчонки, Олька двадцать восьмого года рождения и Нюрка тридцатого — жили как семья врага народа, го есть выключение из колхозной жизни, как вычеркнутые, как будто не было их, но на самом деле они были, а Ольку не взяли в комсомол. Гудзя забрали, когда Ольке было десять годочков, а сейчас это была уже барышня, хотя и худая, бледная — тоскливо смотреть.

Гудзь не думал, не разговаривал, а все больше лежал, а пропитанием занималась Лизавета. И как-то так получилось, что вскорости Лизавета забрюхатела и при немцах опросталась мальчонкой. Однако мальчонка этот был не жилец — даже реветь не хватало сил — и умер он, не дожив до месяца, как раз когда немцы уже уходили.

Староста Константиновки дядько Федор гонял на работу и Лизавету, и Ольку, и Нюрку, а Гудзя только грозился расстрелять как коммуниста, и партизана, и врага народа.

Гроб сыночку Гудзь ладил сам. Ладил под приближающуюся канонаду — по всему видать, немцам пришел конец.

Сколотив гробик, Гудзь закашлялся и лег, ибо силы его вышли. Он лежал на лавке под тряпьем и слушал короткие очереди, долетавшие из оврага. Там кончали коммунистов, комсомольцев, всех, на кого указывал дядька Федор. Гудзь ждал своего череда безучастно, думая лишь о том, что до оврага своими ногами не дойдет.

И дождался.

Дверь в хату толкнули, и Лизавета заголосила:

— Чахоточный он, чахоточный!..

Тяжелый немец в картузе с высоким передком шагнул было к Гудзю, оттолкнув Лизавету, но остановился, гладкое лицо перекосилось омерзением. Повернулся, спросил толмача, толмач (тоже из своих) затарахтел ему что-то. Немец отступил к двери, вытащил платок из штанов, приложил к носу и — задом вышел.

Так остался