Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

— Как же вы оказались под немцами? Вы кто?

— Я инженер, Екатерина Дементьевна… Когда эвакуировались… Впрочем, я был незаметен… Семьи у меня нет… Я подумал: зачем занимать место в эшелоне?.. Как-нибудь переживу.

— А как они узнали, что вы знаете по-немецки?

Старик смутился:

— Видите ли… Я выдал себя… Солдат толкнул прикладом беременную женщину. Я рассердился ужасно! Я накричал на него… Вы знаете, я учился в Берлине и помню множество неприличных словечек… Извините… Я был ужасно сердит! Солдат даже извинился передо мною.

Старик смотрел молодцевато, с каким-то горделивым вызовом, Катерина улыбнулась ему, как дитяти:

— Как вас зовут?

— Михаил Александрович.

Михаил Александрович, может быть, вы побреетесь?

— Охотно! Я никогда не носил бороды. Но я не знаю, как быть… Меня проверяют… Конечно, они имеют все основания считать меня шпионом. Но, поверьте мне, я не шпион. Как я могу быть шпионом? Это можно было бы легко доказать, если бы к нам в плен попался обер-лейтенант Шлегель, при котором я состоял. Он бы подтвердил, что я — не шпион.

Катерина рассмеялась:

— Михаил Александрович! Вы хоть думаете, что говорите?

Старик удивился:

— Екатерина Дементьевна, я прекрасно понимаю, что это — наивно и глупо. Но никаких иных доказательств у меня нет… Впрочем, если нужно меня расстрелять, я хотел бы, чтобы это сделали с пользой.

— Как — с пользой?

— Ну, как-нибудь… Поучительно, что ли… Чтобы красноармейцы были воодушевлены… Допустим, перед атакой… Я говорил об этом, когда меня допрашивали… Я понимаю… Они думают, что я свихнулся… Они так думают… Но я — в здравом уме, вы можете подтвердить, как врач.

— Михаил Александрович, — тихо сказала Катерина, — не будем пересматривать ваш диагноз… Пусть… Они вас пожалели… Иначе вы были бы далеко…

— Но я не хочу, чтобы меня жалели!

— Тогда я вас прошу об этом… И, знаете, не нужно пока бриться… Пусть…

Старик растерянно взял в ладонь бороду.

Это был товарищ Мишель — бывший тамбовский помещик, добиравшийся в одиннадцатом году до Плеханова, бывший патриот, проклявший в четырнадцатом году брата-циммервальдца, бывший военпред, отрекшийся в пятнадцатом году от юношеских убеждений, бывший штабс-капитан, поднявший в семнадцатом году свою роту брататься с проклятым тевтоном, бывший служащий ВСНХ, бывший технолог Сталинского металлургического завода, бывший переводчик немецкой комендатуры, бежавший с арестованными, которых хотел спасти от расстрела…

118

Марья прибилась к санбату в июне, когда дивизия полковника Петренки вростала в оборону севернее Понырей.

Была Марья широка в кости, как бы сплюснутая немыслимой тяжестью, навалившейся на ее голову и плечи. Мужа Марья потеряла еще в начале войны, и узнала она об этом не из похоронки, которым бабы не хотели верить, а от живого человека, которого привезли в госпиталь, и человек тот сказал, что служил с Марьиным мужем, и сам видел, как разорвало его снарядом. Может — врал тот человек, может — не врал, но человека того эвакуировали вместе с госпиталем, и люди говорили, что эшелон его был разбомблен под Обоянью.

Марья оставалась с двумя детишками, но потеряла и их. Это она видела: детишек расстрелял самолет, когда люди валом валили на восток.

А саму Марью даже не зацепило. Она жила молча, чего-то жевала, чтоб не помереть, а для чего жить, для чего не помирать — не думала.

Немцы сгоняли на работу — копать могилы, таскать шпалы, гукать молотом в костыли.

Когда вернулись наши, Марью пригнали строить железную дорогу от Старого Оскола, рыла окопы и, роя те окопы, впервые подумала: неужто опять ждать немцев? Рыла она с другими бабами, и те бабы работали беспощадно, как лошади, и беспощадность эта передавалась Марье: нет! Не вернутся немцы! Не может такого быть!

Военные приказывали, как рыть, где рыть, считали что-то и выходило, что Марья выкидывала своей лопатой пять кубов в день.

— Орден дадим, — обещали военные, — медаль!

Но не до медали было Марье, не до ордена. Так она прибилась к санбату — прибилась и прибилась, никто не спрашивал, кто такая, откуда взялась. Марья стирала кровавые тряпки, и вода от той стирки была желтая и мутная. Закапывала она мертвые ноги, руки, закапывала молодых разорванных, разрезанных мужиков — белых, как обмелованных.

Была в санбате докторша Катерина Дементьевна, Марья чувствовала: надо держаться ее. Когда санбат находился день-два без дела, Марья напрягалась страхом: хуже нет, когда приходит безделье — самая пора для начальства — проверять, учитывать, кто с оккупированной, кто не с оккупированной. Пока работа — никто не спрашивает, а как работы нет — жди горя.

— Катерина Дементьевна, — сказала Марья, — не прогоняйте меня… некуда мне идти… Чем же я виновата, что — некуда мне?..

Катерина вдруг увидела эту забитую, измученную бабу иною — словно избавленную от бытия, от ватника, от одутловатости, — она увидела в ней следы веселой беззаботной молодости. Марья, должно быть, была когда-то красива, стройна и, может быть, даже умела и любила лихо плясать, отмахиваясь платочком.

Тревожным было краткое безделье санбата, тревожным и настороженным: мылись, чистились, прибирались. А Марья понимала, для чего. Завтра — кровь, может быть, такая кровь, какой еще не видела даже она. Не вся еще кровь вылита, не вся…

— Катерина Дементьевна, не гоните меня… Чем я виноватая?..

Как бы ни пытались штабы воюющих армий скрыть свои намерения от противника, как бы ни вылавливали они шпионов, как бы ни охраняли оперативные тайны, как бы ни обманывали неприятеля ложными, отвлекающими маневрами, — суть этих действий всегда была ясна солдатам.

Солдат знал, для чего его отводят на отдых или почему не отводят, солдат знал, отчего его каша становится жиже или гуще, почему ему не выдают наркомовские сто граммов или выдают. Солдат знал, отчего звереют трибуналы и отчего вдруг стихают. Солдат знал, отчего на рытье окопов сгоняют цивильное население, не опасаясь, что среди баб-землероек попадутся вражеские лазутчики, и отчего вдруг начинают опасаться кузнечика в бурьяне.

В штабе фронта на картах рисуют номера армий. В штабе армии — номера корпусов и дивизий, в штабе дивизии — номера полков и батальонов. В полках и батальонах тоже имеются карты. И на них тоже рисуют. Но чем ближе к передовой линии карта, тем она ближе к живой земле, в которую зарылись живые люди, разгадавшие замыслы высоких, недосягаемых — высших штабов. И когда очиненный адъютантом карандаш рисовал на дивизионной карте кружок и ставил в кружке цифру — это означало, что здесь, на живой земле, в этом месте нужно сосредоточить — всего