Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

голову (царапнуло осколком как раз, когда менял ушанку на каску), он заметил, что ранен, когда увидел на руке кровь… «Че-е-ерт», — сказал он и по-быстрому обмотал голову индивидуальным пакетом… «Даже теплее будет под каской», — подумал он.

Дважды Суровцев посылал связистов тянуть провод — без толку, и вдруг — зуммер: связь есть. Майор Гнесюк приказывал окопаться, стараться не обнаруживать себя, ибо деревня, которую надо взять, осталась слева, брать ее будет сосед. Суровцеву же предстоит атаковать неприятеля, когда бой достигнет предела.

Михаил Суровцев только сейчас, после разговора с командиром полка, обратил внимание, что катушку приволокла какая-то небольшая девушка в большой шинели. Он спросил:

— Откуда вы взялись?

— Связисты убитые оба два, товарищ капитан… Мы к вам по проводу шли… Мы из санбата… Идем, смотрим — лежат…

— Идем, смотрим — лежат, — повторил Михаил Суровцев, вглядываясь в Настино лицо, — вы что — умеете провод соединять?

— Шо там уметь?.. Метров двадцать не хватило, по-чалы тянуть, натянули… Он там все время минами бьет… Чувствует что-то, а видать не видит…

Она говорила спокойно, уютно, так, будто не она сейчас выползла из минного обстрела, как будто вообще не было войны. Она сняла с себя тяжелый ранец, словно явилась в гости и привезла подарки. Все, что она делала, никак не вписывалось в привычный военный порядок. Не доложилась, не спросила разрешения обратиться. «Разрешите обратиться» девушки, особенно не обстрелянные, произносили с детской горделивостью. Эта же сказала:

— Мы туточки будем… Приказано…

Михаил Суровцев почувствовал давным-давно не испытываемую теплынь, ему захотелось вдруг согреть руки этой санитарки.

— Как вас зовут?

— Горпиненкова Настя… Я теперь — младший сержант…

Михаила Суровцева бойцы почитали строгим, он даже не улыбался никогда, редко кому говорил «ты», что и вовсе ставило его по ту сторону окопной этики.

Начался снова минный обстрел — слепой, неточный. Михаил Суровцев велел проверить телефон.

— Зуммер есть, товарищ капитан!

Михаил Суровцев посмотрел на Настю:

— Вы что — заколдовали это место?

— Може, и заколдовала… Давайте я вам повязку сменю… Кто ж так голову обвязывает… Голова все же… И бинты торчат… Должно быть красиво…

Ранка заструпилась, бинт прилип, но Настя обрадовалась — неопасно.

— Заберу вас с собою, в санбат, — сказала Настя, — вот расколошматим фрицев и — заберу…

Суровцев тихо рассмеялся.

116

Санинструктор нравилась комбату Суровцеву, и это охраняло ее не только от приставаний, но и от ухаживаний. Последний бой, когда она вытащила с поля двадцать седьмого раненого, был для Насти переломным — представили ее к званию Героя Советского Союза. Но получила она орден Красной Звезды. Орден вручал командир полка в блиндаже комбата — ей и Суровцеву. Они стояли рядом перед начальством: Суровцев, вытянувшись по-военному, Настя же — потупясь.

Дивизия окопалась во втором эшелоне, на отдыхе, на пополнении. Командир полка, майор Гнесюк был весел и горд: десять орденов и двадцать одна медаль на хозяйство! Да и сам он был уже подполковник, ординарец не успел перешить петлички. В другое время Гнесюк устроил бы ему за непорядок, но теперь оба — и командир, и ординарец — понимали: хрен с ними, с петлицами, когда на носу — погоны! Две звезды на двух просветах положены были Гнесюку, и ординарец ждал эти погоны, хлопая белесыми глазами от нетерпения.

Михаил Суровцев выделялся среди командиров особенной статью. Когда были введены погоны, дивизионная газета чуть было не напечатала о нем очерк «Русский офицер». Но в политотделе редактору указали:

— Как про белогвардейца какого написано. Ты еще напиши, что он — бывший дворянин.

— А он и есть бывший дворянин, — сказал редактор,

— Это дело кадров, а не твое… Напиши — хорошо воюет, а лучше ничего не пиши…

Редактор был дотошен:

— Комдив на той войне был ординарцем у его отца… Он мне сам об этом сказал.

— Кто?!

— Комдив…

— Ври больше… Иди, не отсвечивай…

Однако очерк этот появился во фронтовой газете. Будто бы понравился он самому Рокоссовскому.

Настя не то чтобы полюбила Михаила Суровцева, а как-то враз признала его главенство над собою. Не военное главенство, разумеется, а какое-то иное — надежное, важное, преданное. Говорил он с нею участливо, заботливо даже как-то, как с нею никогда никто не разговаривал — разве что Карл Краузе. Она жила каждым днем (а их было так мало, этих дней, во втором эшелоне), и, когда один день не увидела капитана, именно этот день показался ей лишним.

* * *

Подполковник Гнесюк уважал комбата Суровцева, но уважал про себя, не выказывая приязни. Однако здесь, в блиндаже, не сдержался, приобнял:

— Молодец, Михаил… Ну, молодец, и все!

И глядя на эту деваху, пожал плечом:

— Как же ты их тащила, дочка?

— На плащ-палатке, — тихо сказала Настя.

Командир полка разглядывал то Суровцева, то Настю, улыбался:

— Стою я над вами, как поп! Венчается раб Божий…

Настя потупилась, вбирая голову в плечи, прошептала:

— Служу Советскому Союзу.

Когда Гнесюк уехал, в батальоне обмыли ордена-медали. Обмывали тут же, в блиндаже. Старшина второй роты (медаль «За отвагу»), расторопный старик лет сорока, суетился именинником — из всех командиров рот только командир второй и был награжден правительственной наградой. Красная Звезда торчала в гимнастерке старшего лейтенанта Терехова, как роза.

Всего награжденных было в батальоне Суровцева восемь.

За столом (два столба вкопанных в землю и — доски) сидели бойцы и командиры. Сидели по двое на торцах и по четверо со сторон. И так получилось, что за главным торцом находились Суровцев с Настей.

* * *

— Шрам все-таки будет, — сказала Настя, — но маленький, не видать… Даже красиво…

— Как же красиво, если не видать?..

— Я увижу и — ладно… А другим чего показывать?

— Настя… Я ведь ничего о вас не знаю… Да и вы обо мне тоже…

— А что тут знать, Михаил Сергеевич? Где завтра будем — Бог весть, а сегодня живые… Живые, живые… А будем живые!

117

В санбат прислали какого-то странного старика. Говорили, он перешел линию фронта, и теперь его проверяют. А пока пускай побудет при санбате.

— Екатерина Дементьевна, — сказал старик, — меня прислали к вам… На черную работу…

Доброе лицо его, заросшее до глаз белой бородой, как облепленное скверной ватой, вдруг показалось Катерине знакомым, она не могла вспомнить, где видела старика.

— Я знаю, — вдруг сказала она.

— Извините… Я был переводчик у них.

— Что?!

— Переводчик.

— Погодите!.. Вы были переводчиком у немцев?

— Да. Я потом убежал с арестованными…

— У вас — что? Было задание?

— Нет. Они меня заставили переводить. Я