Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

вызывал в ней скорее сожаление. Насколько она могла понять через восемнадцать лет — она тогда его, конечно, любила. И ни о чем не жалела. Все-таки ей было тогда уже почти шестнадцать лет.

Петр Степанович держался официально. Он рассказал, как немцы взяли к себе на службу бывшего священника отца Дементия. Петька не сказал «попа». Священника. И не знал заклятый враг, что священник этот имел задание втереться в доверие к проклятым оккупантам. Он их обманул. Он выведал расположение вражеских частей и ночью сообщил партизанам, где находится штаб фашистов. Но нашелся предатель. Бывший сын кулака. И героического русского человека, священнослужителя Дементия повесили. И перед смертью он крикнул: «Мужайтесь! Сталин придет! Смерть немецким оккупантам!»

Катерина Дементьевна слушала его доклад и думала: жив отец или нет? Потому что Петька врал.

Петр Марущенко посмотрел на нее и опустил глаза. Он не сказал, что среди офицеров второго эшелона находится дочь героя. И он также не сказал, что лично знал погибшего. Он говорил о каком-то отвлеченном человеке, будто даже о незнакомом.

* * *

Марущенко подошел к ней сам. Она спросила:

— Ты правду сказал?

— Правду, Катя…

— Ты сам видел?

— Нет. Это из партизанских сводок.

— Когда это было?

— Точно не знаю. Еще до Сталинграда… Он вел себя как настоящий патриот… Когда его расстреливали…

— Ты же сказал, что его повесили.

— Это я для пропаганды, Катя. Ты должна понять. Его расстреляли… Они расстреливали каждого пятого… А пятый был чей-то парнишка… И он стал за него…

Катерина не хотела плакать. Она облизнула губы:

— Зачем ты врешь?

Марущенко опустил голову:

— Он ничего не сказал… Только молился… Надо, чтоб сказал… Доклад утвержден… Я — только тебе, Катя…

Она пошла к своему блиндажу, он поплелся за нею. В блиндаже горела гильза сорокапятки. Настя спала на низких полатях, посапывая простуженным носом.

Гильза светила на ящике, покрытом санбатовской простыней. Рядом стояла зеленая пустая снарядная шкатулка. Марущенко сел на нее.

Катерина, не садясь, поставила кружку, налила из бидона:

— Выпей.

Марущенко выпил спирт.

— Ты помнишь отца? — спросила Катерина и присела на краешек полатей. — Спи, Настя, мы — тихо…

— Я все помню… Ты вышла замуж?

— Муж умер…

— Ты меня прости, — сказал Марущенко.

— За что?

— За то самое…

— Дурачки были…

— А могли бы с тобой пожениться.

Настя перевернулась на полатях, Катерина погладила ее по вздыбившейся шинели.

— Я до войны был в Константиновне. Видел твоего отца, — сказал Марущенко.

Катерина молчала.

— Видел, — повторил Марущенко, — говорил с ним. Старенький он уже был.

Катерине не хотелось плакать.

— Добрый он был, — вздохнул Марущенко. — Он меня простил. Это был как не я, Катя…

Знакомая жалость подкатилась теплом к груди Катерины Дементьевны. Жалость к отцу и к Петьке. Отец всех прощал. Тогда, после Петькиной речи на ячейке, отец Дементий сказал:

— Не суди людей, доченька. Люди — человеки. Это дьявол в нем заговорил… Не может человек сказать сказанное.

Катерина тогда плакала.

Отец Дементий погладил ее по голове:

— О себе не плачь. Себе не поможешь. О людях плачь… Я его простил, а не помогло. Стало быть, есть у Бога соблазн сильнее креста.

Катерина заплакала в голос. Тогда, не сейчас.

— Бог шлет нам испытания, доченька… И время сие — в испытание послано. Кто устоит — блажен.

Марущенко сидел перед пустой кружкой смирно, в новом кителе, с новыми майорскими погонами, в накинутой влажноватой от растаявшего снега шинели. С той поры прошла жизнь, и ничего от той поры не осталось, кроме Петьки, который полысел, раздался в плечах и надел погоны.

— У него задания не было, — сказал Марущенко. — Он — без задания… И не кричал ничего… Он сказал: «Что творите? Люди ли вы?»… На нем был крест… И молился. А немцы смеялись.

Крест этот Катерина помнила. Большой крест на цепочке, который отец надевал во время богослужения. Отец Дементий прятал его от нее. Но она знала, где лежит этот крест. И делала вид, что не знает. Был у них такой молчаливый уговор. Катерина знала, что оба лгут, но ложь сия не тревожила ее, а лишь ввергала в печаль. Как-то она сказала Лапидусу про крест.

— Все, что спрятано, пригодится, — сказал Лапидус, усмехнувшись. Он всегда усмехался перед приступом кашля. Но на этот раз не закашлялся.

Она подождала, насторожившись, — не закашляет ли?

Не закашлял. Катерина вздохнула и привалилась к его тощей цыплячьей груди:

— Исачок, есть Бог?

— Есть, — ответил Лапидус. — Ты у меня — Бог, я бы хотел быть у тебя Богом. Но у меня не получится — я кашляю. Чахоточный Бог — смешно.

Она поцеловала его.

Лапидус лежал на спине, вспоминая рыжего ребе из своего гуляй-польского хедера, линейку и толстую тору. Священное писание Лапидус усвоил по-своему. Суть его была в громыхающей безумной тяжбе между беспощадным Иеговой Воинств и маленьким своевольным народцем, суетным, вероломным, непостижимым. Тяжба тянулась веками. Бог терпеливо ждал образумления.

— Ты филистимлянка, — сказал Лапидус, — моавитянка… Зачем тебе Бог?

— Чтобы жалеть его, — сказала Катя.

Лапидус помрачнел. У них не было детей. Чахотка — наследственная болезнь. Прекратить ее можно, только прекратив себя.

— Я видел крест, — сказал Марущенко, и Катерина вмиг выскочила из прошлого в этот тесный блиндажик с ящиком, покрытым санбатовской простыней, на которой спала мертвым сном Настя.

— Тебе пора, — сказала Катерина.

— Ждешь кого-нибудь?

— Раненых… Иди, Петя, я посплю…

— Может быть, не увидимся никогда…

— Может быть.

Входная плащ-палатка дернулась, кто-то сунулся, сказал в темноте поспешно детским голоском:

— Катерина Дементьевна! Майор кличет!

115

Февральские метели завьюжили густым снегом, будто небеса спохватились и стали вываливать оставшиеся от морозов снежные запасы. Снег валил, крутился, сбивал с толку. Вязли в непролазных сугробах колеса, выбивались из последних сил плохо кормленные кони. Люди тащили на себе сквозь вьюгу, сквозь пургу груз, не подъемный ни для машин, ни для лошадей.

Батальон капитана Суровцева вот уже полсуток не мог связаться с полком. Кто был слева, кто был справа — и был ли вообще, — Суровцев не знал. Деревенька, которую батальон должен был взять, пряталась в метели, будто растворилась в снегу. Изб не было, но вместо них, как привидения, вытемнившиеся из пурги, появились немецкие танки. Танки шли слепо, неточно, неясно…

Батальон был изрядно побит в предыдущих боях, грезился отдых, пополнение, но все не получалось. Роты у Суровцева были по шестьдесят человек — поди повоюй, а воевать надо. Надо занять эту невидимую во мгле деревню, вместо которой сквозь метель проступают танки.

Сам Суровцев был ранен в