Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

Юлия Семеновна повертела треугольником сложенное письмецо, увидела штамп военной цензуры. Должно быть, военная цензура вымарала Иваново-Вознесенск.

Значит, Катя все-таки стала врачом. Это хорошо. А Исаак Израйлевич?

Она опасалась думать о Лапидусе. Наверно, его нет. А как «нет»? Он умер как Егор или как Карл? А может быть, он жив? Нет, он не мог быть жив — иначе Катя не оставила бы его.

Юлия Семеновна еще раз перечитала Настино письмецо и почувствовала, что глаза влажнеют. Почему это письмо так растрогало ее, она не знала. Почувствовала слезы и — все.

Где помещается Настина полевая почта, она не вдумывалась — где-то там, на войне.

В сводках Совинформбюро появилось новое направление — северо-восточнее Туапсе. Там шли бои. Война идет на Кавказе. Юлия Семеновна не знала, что там, северо-восточнее Туапсе, находится ее сын Иван…

* * *

Пищи не было и боезапаса не было, и люди эти — младший политрук Иванов, младший лейтенант Турский из дивизионной газеты, старший политрук Званцев, инструктор политотдела и переводчик лейтенант Чернецкий — шли не ведомые никем, шли, как будто знали, куда — в горы, в горы, где все в порядке, где гнездятся тылы, в которых, как они мечтали, навалом и пищи, и боевого припаса.

Это был Кавказ, о котором все они знали, что это курорт, но никто из них еще никогда не бывал здесь. Они видели незнакомый лес, одевший непроницаемой шубой вздыбившуюся землю, они видели дикие корневища, торчащие из осыпавшихся каменных разломов, под которыми журчали дикие ледяные ручьи.

Они были голодны и не знали, чего в этом лесу можно жевать, а чего — нельзя. Они молчали потому, что ничего не знали, кроме того, что идут неведомо куда и кажется им, что крутятся они на одном месте.

И все-таки Чернецкий, любящий повторять из прочитанных книг, сказал:

— Горы… Никчемная вещь… Воображение идиота…

Это была разрядка.

— Перекур? — спросил Гурский и устало ухнулся в траву.

После Батайска их настиг приказ Верховного Главнокомандующего, в котором великий вождь объявил их стадом баранов. Он объявил, что народ ненавидит свою армию, и они поверили в то, что бараны, и в то, что народу есть за что их ненавидеть. Он потребовал расстреливать на месте паникеров.

Ощущение необходимости — жестокой кровавой меры саднило сердца их, и мера эта — приказ великого вождя — взмахнулась над их головами, над их жизнями.

Лежа на траве и грызя былинку (курева не было), Гурский вновь, в который раз, увидел в памяти, как падает человек, в которого выстрелили в упор. Этот человек кричал, что он — младший лейтенант Зубков, что он отстал от части, он спрашивал — может, кто знает, где его часть. И называл номер полка.

Никто не знал, где его часть.

И вдруг:

— Паникер!

— Это — паникер!

Они все были из разных частей, они все были сбиты в кучу незнанием, непониманием, ужасом неведения. Но то, что среди них оказался наконец реальный, видимый виновник их неведения, ужаса и отчаяния, сплотило их:

— Паникер! Расстрелять его!

— Я не паникер! Я — Зубков, Дмитрий Тимофеевич! Митька я, товарищи! Я только с училища, проверьте! Я из Москвы! Малая Бронная, восемь!

— А может он — не паникер? — неуверенно сказал какой-то подполковник.

Молоденький лейтенант совсем не по-уставному приблизился и сказал в ухо:

— Ребятам надо дать выход… Понимаете?

И кивнул на толпу, нетерпеливо ждущую расстрела, И больше ничего.

Они стреляли в своего последними пулями, оставшимися в их тяжелых винтовках.

Зубков лежал раскинувшись, лежал, подвернув руку, когда падал, лежал, изумленно глядя в небо открытыми синими глазами. И оттуда, из неба, вдруг, догоняя треск пулеметов, явился черный самолет, расстреливая всех весело, беззаботно, играючи.

И они побежали, кто мог бежать, бросая ненужные винтовки, и Гурский тоже побежал.

И вот он лежит и грызет былинку и думает о младшем лейтенанте Зубкове — человеке, который жил, втолковывал, кричал и упал.

Инструктор политотдела дивизии старший политрук Званцев посмотрел на Турского:

— Жалко мне тебя, Марк…

— Ты себя пожалей, — очнулся Гурский.

— Мне-то что? Я — православный… Я…

— Ну что ты? Что?!

— Пулю в лоб и — все!

— А я что — не пулю в лоб?

— Да нет… Я не о том…

— А о чем?! — резко привстал на локте Гурский.

— Ну, ладно, ладно…

— Дурак ты, Званцев.

— Я не дурак, Марк. Я тебя, правда, жалею. Смотри: газетчик, пропагандист, еврей… Еще бы ты был членом партии — ой что они с тобой сделают…

— Давай бумагу, дурак! А шутки свои ты брось! Попадется шутник вроде тебя — под трибунал загремишь! Как паникер! Давай бумагу! И карандаш! Инструктор политотдела сраный!

— Марк! — изумился Званцев. — Ну, ты герой!

— Сам ты герой! Давай бумагу!

И стал писать на клочке заявление — в партию.

111

Командиром дивизии, в которую после выхода из окружения попал Михаил Суровцев, назначен был полковник Петренко.

Михаил Суровцев не мог вообразить, что увидит того самого Петренку, друга отца, который был на прошлой войне денщиком отца, потом ординарцем, а потом — красным комдивом. Красного комдива Петренку взяли осенью тридцать седьмого года, когда отца уже не было в живых.

Петренко был комдив (два ромба), что по нынешним временам соответствовало трем звездочкам генерал-лейтенанта. Однако выпустили его из тюрьмы в звании полковника.

Говорили, будто выручил его сам Жуков, будто Жуков подавал Сталину списки военных, которых надо бы выпустить, поскольку не хватает командного состава. Список напечатан был по алфавиту, состоял из ста пятидесяти фамилий. Сталин дочитал до семьдесят пятой, отчеркнул ее синим карандашом и похерил остальные семьдесят пять. Петренко оказался вторым или третьим с конца.

Полковник Петренко сделал вид, что не узнает капитана Суровцева. Однако вечером вызвал его к себе.

Штаб формирующейся дивизии помещался в доме правления колхоза — лучшего дома в деревеньке не было.

Михаил Суровцев был приучен к воинской дисциплине с детства и явился к начальству, также делая вид, что не знаком. Откозырял, доложился, ждал.

— Садись, Миша, — глухо сказал командир дивизии, не глядя на Суровцева.

Петренко изменился мало за эти пять лет. Не то чтобы похудел, а как-то почернел лицом, глаза убрались дальше под облысевший лоб. Однако усы были прежними — светлее головы, но все же темными, коричневого оттенка.

Капитан Суровцев сел на лавку тычком, ждал.

— Ну вот, Миша…