Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

— Сидоренко! Надо бы ночью в погребах пошарить. Может быть, что-нибудь надыбаешь.

— Пошарить недолго, товарищ лейтенант. Но, может, заминировали?

— Да, может быть… Отставить…

Лягушкин чистил кривым ножичком картошку.

— А варить как будем? — спросил его Сидоренко, — Дым же…

— Можно и без дыма, старшина… Ночью сварим…

— Чтоб лучше видели?

— Не увидят. Мы ее — в трубе.

И кивнул головою в сторону насыпи.

Бойцы понимали, что до вечера жратвы не будет, все съедено, и картошка — единственное, чем можно малость подзаправиться.

А немцев не было.

Время от времени зуммерил телефон, и Кривошеев лично докладывал:

— Тихо…

К вечеру комбат приказал еще раз проверить хутор, не обнаруживая себя.

Но вслед за этим вдруг позвонил сам и вызвал Кривошеева в батальон. Это было недалеко — восемьсот метров по балочке. Кривошеев оставил за себя Озерова и пошел к комбату.

— Чего ты тут торчишь? — неприязненно спросил Озеров Иванова. — Шел бы, пока живой… Чего тебе тут делать? Там у тебя мама волнуется.

— А у тебя не волнуется?

— У меня не волнуется…

— Ну, и у меня не волнуется…

Чтобы отделаться от Озерова, подошел к Лягушкину. Подошел, сел, взял в зубы стебелек и спросил:

— Лягушкин, ты в самом деле думаешь, что немец не кормит своих?

— Почему это не кормит? Он их кормит от пуза. Аж пердят… Потому они и звери, что кормленые.

Иванов прилег на локоть:

— Ты ж говорил — не кормит.

— А я, младший политрук, к слову.

— Сам-то ты откуда?

— Сам я — с этих мест. Шахта семнадцать-бис, слыхал?

— И семья твоя там?

— А куда ей деваться?.. Там… Батя в шахте погиб, а два братана воюют где-то…

— А девушка у тебя есть?

— Девушки у меня были, младший политрук. Но сейчас — нету. А у вас есть?

Иванов подумал о Варе, но вспомнил почему-то Настю:

— Есть.

— Карточку покажьте…

— Нет у меня карточки ее.

— Как же так? У меня есть.

Лягушкин вытер руки о штаны и полез в карманчик гимнастерки:

— Вот, младший политрук…

Он протянул ему подломанную с краев фотографию, не то чтобы любительскую, но и не очень профессиональную. С фотографии этой смотрела мордатенькая, с небольшими глазами девица. Она смотрела чуток исподлобья, а лоб ее скрывала челочка.

— Раиска, — сказал Лягушкин, улыбаясь, — ничего себе…

— Жениться будешь?

— Нет, не буду…

— А чего носишь?

— Ну как же! Вроде — знакомая… Нравится? Она ничего себе…

И спрятал карточку в карманчик.

Потом, застегивая карманчик, сказал:

— Она сейчас там — на тринадцатой живет… У немцев…

Он сказал это так спокойно и даже равнодушно, что Иванов удивленно воткнулся глазами в дрябловатое лицо Лягушкина.

— Там она, — продолжал Лягушкин, — надо бы сходить — глянуть… Может, надо чего…

— Там же — немцы! — не выдержал Иванов.

— Я и говорю — немцы, — подтвердил Лягушкин — Надо бы сходить… А может, нету там немцев? Тихо же…

— Лягушкин, — спросил Иванов, — а ты не боишься?

— Почему это — не боюсь? Днем не пошел бы, конечно. А ночью почему не сходить?

— А поймают?

— Меня-то? Не-е-е… Не поймают… Я тут все дорожки знаю…

* * *

Утром часа в четыре в окоп неслышно вкатился Лягушкин.

— Ну? Был?

— Нету там немцев… Позавчера ушли…

— Куда?!

— Не все ушли… На отвале — пулеметы, четыре штуки. И — пушка. Раиска говорит — в самый раз сейчас захватить тринадцатую…

— Нету, — покачал головою Кривошеев, — нету… Куда ж они ушли?.. Бабе твоей хоть сказали — куда?

— Не-е, — простовато улыбнулся Лягушкин.

Кривошеев развернул стометровку, смотрел в зеленоватом утреннем свете, думал.

Лягушкин тихонечко, чтоб не зацепить ни ротного, ни карты, протиснулся, скребя спиною, в траншею.

— Ну? — спросил Сидоренко.

— Как положено, — потупился Лягушкин.

Старшина завистливо вздохнул:

— Успел?

Лягушкин неожиданно хмыкнул вороватым смешком:

— Слышь, старшина… Думал, сдурел… И она — тоже… (покрутил головою). А потом поняли…

— Чего поняли?

— Слышь… Только я на ее залез… Пристроился, как положено… А над койкой, в ногах — розетка… Я еще посмотрел — без крышки… Ударить может… Думаю, починить надо… Да ладно, все равно тока нет… И босой пяткой — в розетку, для верности — раз! Ну, тут она ка-ак заорет и — из-под меня, а меня самого тряхануло, как будто у меня в нем снаряд разорвался!.. До сих пор болит, как оторванный!

Лягушкин сжал ноги, старшина с уважительной завистью посмотрел на его ширинку:

— Врешь… Вот это — баба…

— Да ты слушай!.. Баба… Ток в розетке!

Кривошеев вмиг обернулся:

— Ток?!

Старшина Сидоренко смутился:

— Да это мы так, товарищ лейтенант, шутим…

— Ток, — повторил Кривошеев и разбудил Иванова:

— Ваня… Включили электростанцию, а сами ушли… Что бы это могло быть? Я — к комбату…

— Ну да, — тихо сказал Сидоренко Лягушкину, — там же — мокро… Короткое замыкание… Повезло тебе…

* * *

Кривошеев вернулся от комбата быстро.

— Отходим, — сказал он.

Он разложил карту и провел карандашом вдоль насыпи.

— А где немцы? — спросил Озеров.

— Немцев нет перед всей дивизией. Генерал получил приказ отходить. Лягушкин!

Лягушкин явился мигом.

— Шахта твоя большая?

— Большая, товарищ лейтенант… В поселке домов шестьдесят…

— Бросай свою картошку, Лягушкин. Идем к тебе домой… На семнадцатую-бис.

Лягушкин не обрадовался:

— Отступаем, лейтенант.

— Не отступаем, а занимаем оборону.

— Так… А картошку куда?

— На месте сваришь, дома!

108

Мучительный Донбасс, раскаленный солнцем, металлом, расплавленным зноем, курился терриконами, чудовищными в своем молчаливом безразличии. Трубы обогатительной фабрики торчали без дыма, мертво, и мертво стоял огромный черный копёр с мертвыми шкивами, похожими издали на велосипедные колеса. Неподвижно висели над бесконечными сетями вагонетки, и не было вокруг ничего, кроме все той же тишины, разрываемой изредка визгом железа, трущегося на ветру. Тяжело свисали с анкерных мачт тройные провода, тянулись на запад, в душное сизое марево, и исчезали в нем, как в неизвестности.

Поселок был пуст.

По гаревому шляху бродили собаки, принюхиваясь.

Кривошеев устроил свой командный пункт за терриконом.

— Лягушкин, где твоя хата? — спросил Сидоренко.

— Вон она, — вытянул подбородок Лягушкин.

— Пойдем, что ли?

— А чего я там не видел? Вакуированно все…

— Ну все же… Может, чего осталось?

— Нет, не пойду.

— А вы богато жили, Лягушкин?

— Чего богато? Жили и жили…

— Ну, кабанчика вы держали?

— Нет, не держали… У нас снабжение было угольное… По первой категории… Все в рабкопе покупали…

— И огорода не было?

— Огород был. Картошка… У нас за посадкой наши огороды.

— Картошка тут плохая.

— Ясно. Чернозем…

— А может, сходим к тебе?

Внезапный артиллерийский налет оглушил их