Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

— Ну и что?

— Ничего… Пропаганда, говорю…

Иванов повернулся к Кривошееву, соображая, что он хочет сказать. Кривошеев снова усмехнулся:

— Всем эти евреи нужны…

Иванов всматривался в него.

Кривошеев затянулся, выпустил дым:

— Эренбург — тоже еврей.

— Ну и что? — не понимал Иванов.

Кривошеев смотрел на текущую по дороге людскую массу:

— А там, небось, немного евреев…

— Ты очумел? — выпучился Иванов. — Ты что, не помнишь, как Бронтман погиб? Или как Ямпольского покалечило?

— Почему не помню? Я все помню… Я не против евреев. А все же интересно: почему их не любят?..

Иванов разгорячился:

— Их не любят фашисты и белогвардейцы!

— А все же — почему? — допытывался Кривошеев. — Я до войны и не думал — еврей, не еврей… А теперь почему-то думать стал.

— Потому что мы с фашистами воюем!

— Что же мы — за евреев воюем?

— В том числе! Петька! Что с тобой?

Кривошеев откинул окурок и приблизился к Иванову:

— Отступаем, Ваня! — закричал он. — Драпаем, Ваничка! Меня наступать учили, а я отступаю! Меня учили, что я — самый лучший в мире, за меня весь мировой пролетариат! Не даст рабочий класс своим капиталистам воевать против Советского Союза! Дал, Ваня! Дал! Самолеты у них лучше наших, оружия — навалом, жратвы, выпивки, машин! Кто это им все сделал, как не пролетариат?!

— Там пролетариат подневольный, — начал было Иванов, но Кривошеев перебил:

— Заткнись! Слышали! Что же выходит — подневольные сильнее вольных?

— Да пойми ты, — вскочил Иванов, — наш пролетариат — сознательный, а ихний пока еще нет! Фашисты обманули их!

Кривошеев ткнул пальцем в дорогу:

— А этих не обманули?

Ужас сдавил сердце Иванова. Кривошеев обхватил голову руками и сел, раскачиваясь:

— Отступаем, Ванька, драпаем… Драпаем второй год!..

* * *

По высокой пшенице, приминая ее сапогами, бродили люди в мокрых от пота гимнастерках, кто с автоматом на шее, кто с винтовкой, а кто и так, налегке.

Небо темнело от пчел, и жужжание их в раскаленном воздухе ныло, как необъяснимая боль.

Старик пасечник с белыми от страха глазами бормотал никому не нужные слова:

— Сыночки… Зачем же ульи? Я вам чистого дам… У меня в погребе — чистый… Зачем же так — ульи?

…Приклад сносил крышку улья с одного раза, но надо было еще выломать бок, чтобы добраться до сот. Рои вырывались из ящиков, пчелы крутились отчаянно, садясь на красные потные лица, вымазанные медом, и жалили в губы, в нос, в глаза.

Гогот висел над пасекой. Пчелы налипали на винтовки, на автоматы, залезали за шиворот, за пазуху, вслед текущему меду, будто торопясь собрать растекающееся свое добро и жаля, жаля от отчаяния.

Темные соты, выбитые из рамок, с налипшей землей, истекали сверкающим солнцем, и густой медовый дух, приторный и легкий, — неуемный дух гречишного поля в цвету — тек над раскаленной пшеницей, плавясь в расплавленном воздухе.

— Сыночки! — бормотал пасечник.

На нем были круглый соломенный бриль и белая сорочка распояской. Пчелы кружились над ним, не жужжа— воя от несчастья, кружились тучами, садились на шляпу и снова поднимались, чтобы жалить, жалить, жалить…

Сержант (два секелька на вороте подвязанной фартуком рубашки) с распухшей, перекусанной рожей, на которой уже заплыли глаза, голый, с пчелами в волосах, на руках, на автомате, висящем на липкой груди, будто потеряв всякую чувствительность, жевал соты, выплевывая воск:

— Что, дед? Немцам берег? Пришить тебя надо за это, дедусь!

Он кричал весело, необидно, пасечник слушал его и удивлялся — какой бывает человек.

— Вась! — орал сержант. — Он пчел настропалил Красную Армию кусать!

— Так это ж — колхозная пасека, — бормотал дед.

— А кусают, как единоличники!

С поля волокли охапками спелую пшеницу — жечь для дыма. Кричали весело:

— Но боец не растерялся!

Пшеница загорелась охотно, вспыхнув невидимым на солнце пламенем.

— Так то же хлеб! — запричитал старик и бросился к огню.

— Будет тебе хлеб! — гоготал сержант, подкидывая охапки пшеницы в огонь, — Ничего не оставлять врагу! Смерть немецким оккупантам!

Дым отгонял пчел, огонь уже лизал ближние ульи. Пчелы падали в пламя, треща на огне, взбадривая крики.

— Мед не горит!

— Горит! Все горит!

— Воск горит!

— Из воска свечи делают!

— Чтобы в жопу затыкать!

— Сыночки… Сыночки…

— Молчи, папаша! Смерть немецким оккупантам!

И вдруг — неожиданно — выстрел в воздух:

— Стой! Кончай грабеж!

Его никто не слышал.

Кривошеев кинулся к сержанту, жгущему пшеницу:

— Какой части?

Сержант глянул на него:

— А пошел ты…

Кривошеев выстрелил в упор.

Сержант упал не ойкнув. Кривошеев, играя маузером, стоял над убитым. Красноармейцы испуганно глядели на труп, лежащий возле горячего костра, и на этого лейтенанта, который явился невесть откуда и первым делом пристрелил человека.

— Ты откуда взялся? — спросил невысокий парень, снимая с крепкой шеи липкий автомат.

— Ну и рожа, — сказал Кривошеев, глядя на его ошалевший единый глаз, второй заплыл от пчелиных укусов, сказал, не обращая внимания на автомат, и вдруг зычно крикнул:

— Товарищи мародеры! Вы — б… каких еще земля не носила! У вас не лица, а задницы! У моей тещи жопа — вот как у тебя харя! Вас надо всех пострелять к е… матери, но это сделают немцы. А пока вы еще способны пердеть — слушай мою команду. Ста-а-новись!

— Куда становись? — взвизгнул длинный красноармеец без гимнастерки, на грудь его налипли кусочки сотов.

Кривошеев ткнул его в пузо дулом маузера:

— В плен захотел, падло?

— Братцы! — заорал длинный, как бы прилипнув к дулу. — Он нас всех перестреляет! Кончай его!

— Спа-акойно! — негромко сказал Кривошеев, упирая маузер в его живот. — А ты стой, не двигайся… Командиры отделений есть?

— Есть, — четко ответил какой-то белобрысый паренек.

— Есть…

Парень, снявший автомат, угрюмо пробурчал;

— Ну, я командир… Был… А дальше что?

Не убирая маузера от длинного, который замер, готовясь принять животом пулю, Кривошеев сказал:

— Построить отделения…

— Товарищ лейтенант, — пробормотал длинный, ощущая теплое дуло, — разрешите обратиться.

— А! — спохватился Кривошеев. — Ты еще живой?

И сунул маузер в ящик.

— Товарищ лейтенант! — вздохнул повеселевший длинный. — Так что я — помкомвзвода.

— Где командир роты?

Длинный решился двинуться — развел руками:

— Отступаем…

110

«Дорогая Юлия Семеновна!

Пишу Вам это письмо с фронта, чтобы Вы знали, где я, а то будете волноваться, а Вы не волнуйтесь, поскольку я с Катериной, а она теперь доктор. Она формировалась в (зачеркнуто черной краской) и взяла меня, и я теперь сама — санинструктор. Я подумала — надо всем на фронт, и тогда