Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

Танки ползли косяком на кривошеевский отряд, на развороченную арматуру, и пехота клубилась за ними зеленоватой пылью. Вдруг правый танк остановился, завертел башней, хоботом орудия, выпустил беглым три белых дымка, как растерялся, как потерял управление. Второй тоже пыхнул из пушки.

— Забздели! — крикнул Лягушкин, подскочив. — Ну, давайте, цуцики!

Второй танк пыхнул еще разок, потом неожиданно, как пустой и легкий, взвился вверх на белом облаке, пропав в нем. Грохот тряхнул пространство.

— Ага! — закричал Лягушкин. — Готов!

По его несложному крику треснул, рвя уши, сотрясая мозг, новый взрыв, потом еще один и — еще.

Первый танк вертелся вокруг себя, пехоты было уже не видать — грязные облачка растаяли, исчезли, черный нефтяной дым поволокся к небу, заслоняя все, что находилось за ним. И только первый танк поспешно шел, ревя мотором, как будто задыхаясь от собственной тяжести, пробирался назад.

Лягушкин не выдержал — застрочил автоматом вдогонку. Иванов ощутил небывалую легкость, снизошедшую, наконец, за эти двое суток. Как будто с уходящим танком уходил страх, уплывала безысходность, кончался, иссякал ужас.

— Четыре! — заорал Иванов. — Четыре штуки! Четыре! Ребята! Четыре!

Он орал безумно, плача от нежданного счастья.

Но он ошибся. В тающем черном дыме, едва видимые, уползали еще два танка. Горели только два. С этой стороны дыма, четко видимый, уходил головной танк.

— Два, — сказал Лягушкин, — не ори, младший политрук.

— Что ж вы, бляди! — не то весело, не то с осуждением выматерился Кривошеев. — Собак не выучили!

— Чего? — возразил Лягушкин. — Четыре взрыва было! Еще одна живая, сейчас прибежит…

Скворцовский пулемет вдруг застрекотал и умолк — как рванул парусину, и остановился.

— В балку! — закричал Кривошеев. — Вдоль насыпи.

— Собаку подождем, — начал было ефрейтор, но Кривошеев перебил:

— Дур-рак! Драпай пока цел!

Из серо-зеленой невидимости донесся радостный лай, возникла собака. Она летела на арматуру, как со страху, как догоняемая.

— Рекс! — крикнул ефрейтор и окаменел. Висок его вмиг посеребрился. Ефрейтор присел, застучал зубами, выставляя ладони вперед. Он держал свои ладони, будто пытаясь остановить все на свете.

— В-в-а, — стучал ефрейтор, — в-в-ва-а-а…

Это был не Рекс. Рекс, должно быть, погиб, взорвавшись от детонации. Это был не Рекс. Это был другой пес, со страшной поклажей, с наставленным для взрыва штырем, и штырь этот, маленький и незаметный, вдруг оказался видимым яснее всего.

— По собаке! — заорал Кривошеев, вырвав у Лягушкина автомат. Он застрочил прицельно, но собака была, как заколдованная. Она неслась по-волчьи, стелясь и сигая, ныряя под поваленное перепутанное железо, и все жмурились, ожидая взрыва. Но вместо взрыва долетал до них только радостный лай.

Но вдруг сзади, шагах в ста, вырос грохот пристрелочного снаряда, сдул всех с карачек, вмял в землю. Немцы мстили за танки. Собака со всего ходу ухнулась на землю, прижалась, затаилась, Кривошеев тряхнул головой, выставил автомат.

— Не надо! — детским голосом крикнул другой собаковод и ящерицей пополз к псу.

— Назад! — разрывая глотку, скомандовал Кривошеев. — Назад, твою бога мать! Назад!

Он еще что-то крикнул, но новый снаряд, на этот раз спереди — как раз там, где собаковод, — саданул по ушам, по затылкам, вздыбливая землю и перепутанное железо.

— Дурак, — выдохнул Кривошеев, — эх, дурак…

— Вилка, — спокойно сказал Лягушкин, — сейчас накроет.

Но осела земля, и за скрученной мачтой они увидели этого парня и собаку, которые ползли друг другу навстречу, будто ничего не было, будто играли. Страшный штырь торчал на собаке.

Третий снаряд, предсказанный Лягушкиным, взметнулся левее, влетев в коридор обогатительной фабрики. Швеллера сдержали взрыв, коридор разворотился, и стены его были, как рваные лепестки.

А этот парень и собака ползли навстречу друг другу.

— В балку! — приказал Кривошеев. — В балку!

Но все смотрели, как зачарованные, как вбитые в землю. А парень и собака ползли навстречу друг другу.

Ефрейтор с поседевшим виском опустил, наконец, руки. Лицо его было белым, белее виска. А парень и собака достигли друг друга и обнялись. Они обнялись лапами, руками, они прижимались лбами, и спина собаковода сотрясалась неслышимым плачем.

— Взрыватель, — шепнул ефрейтор, как будто подсказывая, что надо делать.

— Взрыватель, — повторил Иванов, приходя в себя.

Рука собаковода дрожала. Они не видели этого, они чувствовали. Они зажмурили глаза, когда парень коснулся штыря.

Теперь парень и собака ползли рядом.

Собака не поднималась. Она ползла и ползла за собаководом. Штыря уже не было на ее спине. Не было и толовых шашек. Когда он их сбросил, никто не видел. Увидели пустую собачью спину, когда они подползли.

Коричневые глаза собаки истекали слезами. Собаковод всхлипывал обиженным детским плачем.

— Ребята, — сказал им обоим Кривошеев, — в балку… Лягушкин, дай ей тушенки из энзэ…

— Последняя, — возразил Лягушкин.

— Дай! — заорал Кривошеев.

Четвертый снаряд рванулся в обогатительной фабрике. Должно быть, это был проверочный, убеждающий, что сопротивление сломлено…

109

С бугра, торчавшего среди некошеного хлеба, была видна вся местность до марева — как будто земля плавно переходила в небо без всякого горизонта.

Шли по старой, скорее всего, еще довоенной тропинке. Трава уже пожелтела, пожухла. Ящерицы попадались на желтых камешках — грелись, что ли. В безветренной тишине, как бы спохватываясь, начинали цокотать кузнечики, да тут же бросали. Беловатое парное небо простерлось над седой ковыльной поверхностью бугра, и, чем выше поднималась тропинка, тем больше становилось небо, как будто за круглым краем ничего, кроме неба, не находилось.

— Скифская могила, — сказал Иванов Кривошееву, когда они вступили на бугор.

Кривошеев справил малую нужду и спросил:

— Откуда ты все знаешь? Отлей лучше. С мочою страх уходит…

Он посмотрел назад:

— Отдыхают… Они после броска всегда отдыхают. Сто километров сделают и — шабаш… Садись, покурим.

И присел на продолговатый камень:

— Действительно, скифская могила,

Иванов ткнул сапогом вывалившуюся из земли каменную бабу. Баба вывалилась сама по себе и, должно быть, очень давно.

По дороге тянулась колонна — серая, пыльная, без строя. Тянулась бессмысленно, то растягиваясь, то сбиваясь кучками.

— Два «мессера» — всех перестреляют, — безнадежно сказал Кривошеев.

Он свернул самокрутку, сплюнув лишнюю слюну, склеил и, зажав зубами цигарку, стал кресать огонь. Трут у него был марлевый, пропитанный марганцовкой. Иванов тоже присел, свернул цигарку и потянулся к труту — прикуривать.

— Амба, Ваня, — сказал Кривошеев.

Иванов понял:

— Почему амба? Страна большая… Их пространство сломит… Они уже заняли площадь с три Германии.

— Пространство, конечно, сломит, — усмехнулся Кривошеев. — Неясно — кого… Помнишь того пленного?

— Какого? Барона?

— Да нет. Мордастого. Которого Мельников пришил…

— А куда его брать было? Драпали же…

— Я не к тому… Пропаганда у них интересная. Бей капиталистов и евреев! А у нас