Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

Что-то будто лопнуло в Ивановом сердце и разлилось по телу горячим. Иванов вздохнул и постарался не злиться.

«В конце концов, — досадливо подумал он, — рисуем же мы Гитлера. И еще не так». Он перевернул страницу и стал читать письмо какого-то туляка, перешедшего на сторону немцев. Туляк писал подневольным братьям, чтоб не сомневались — поднимали руки. «Не читайте жида Еренбурга, — писал туляк, — брешет он, как поскуда». Эренбург был написан через «Е», а паскуда — через «о». «Наверно, для народности, — подумал Иванов, — конечно, для народности». И стал читать, как немцы кормят пленных: кило двести хлеба и два фунта мяса в день. «А хлеб, братцы, такой, что язык проглотишь. У моего батюшки был такой хлеб до коллективизации».

«Кулацкое отродье!» — озлился Иванов. Свежего хлеба в дивизии не было уже дней десять. Выдавали сухарями. И то, что не было хлеба, а были сухари, возмутило Иванова против этого неведомого туляка, в существовании которого он не сомневался. Дело было не в туляке-предателе, а в том, что дивизия грызла сухари.

Но читать дальше он не мог. Неодолимая сила тянула Иванова на четвертую страницу — к носатому человечку с усами. Иванов никогда не видел карикатур на него. Ему никогда не приходило в голову, что на него вообще могут быть карикатуры. И вот он нарисован — обидно, дерзко, похоже. И обида ныла в сердце. Действительно, сортир! Ведь не обходится же он без сортира. И бомбоубежище для него сделали — ведь и он подвержен смерти!

Иванов никогда прежде не думал об этом. И — надпись. Надпись, конечно, идиотская. Надпись была бездарна. Когда-то Краузе рассказал какой-то немецкий анекдот, дело в нем кончалось тем, что кто-то пукнул за столом. «Почему ты находишь это смешным?» — спросила Юлия Семеновна, ничуть не смутившись… «Не я, — ответил Краузе, — целый народ. И если Шикльгрубер произнесет этот анекдот с трибуны рейхстага, немцы сделают его рейхсканцлером!» — «Карл, это несерьезно», — возразила Юлия Семеновна. «Нет, — сказал Краузе, — Тельман такого анекдота никогда себе не позволит… А, между прочим, напрасно». «Между прочим» он сказал по-немецки. «Что ты хочешь сказать? — вспылила Юлия Семеновна. — Неужели ты сомневаешься в победе немецких коммунистов? Неужели они должны идти на поводу этих бюргеров и лавочников, которых ты называешь народом? Что за глупости!»

Это было десять лет назад. Тогда Иванову исполнилось одиннадцать. Через несколько месяцев немцы сделали Гитлера рейхсканцлером. Краузе мрачно рассматривал журнал «AIZ». На обложке были нарисованы весы, а под весами написано: «Перевесила кровь». Гитлер победил Тельмана. «Наверно, рассказал им этот анекдот», — подумал Иванов, глядя на страдающего отчима.

И вот — человечек с тараканьими усами.

Не фальшивые похороны Петьки Кривошеева и не предатель-туляк, а этот нарисованный человечек вызвал в Иванове странное возмущение. Похороны — пропаганда, туляк — агитация, но этот — не то и не другое. Это — обида, неслыханная дерзость, за которую нужно немедленно убивать.

Страх, с которым Иванов дотронулся до газеты, прошел. Теперь он ничего не боялся. Покажи он сейчас бойцам это надругательство — они загорятся свирепой местью.

Но как его показать? Сортир был слишком подробен, чтобы не сделать смешным того, кто не походил ни на одного смертного. «А что, — скажет старшина Сидоренко, — ходит же он до ветра!» А скажет непременно. И что тогда? Тогда появится Ляхов…

Пичуга снова залилась было и вмиг смолкла. Затрещала сорока. Иванов огляделся — он уже знал, что сороки зря не трещат.

Сквозь табачный дым снова пробился терпкий трупный душок. Иванов тоскливо поглядел на развороченный снарядами бурелом. Там, за буреломом, угадывался овраг.

На ветвях висели зацепившиеся газеты, сброшенные с «фокке-вульфа». «Свобода», — читал Иванов, — «Свобода». Газет было много. «Может быть, дойдет до Кривошеева», — подумал он и вдруг услышал шаги.

Иванов встал, вынул пистолет, втиснулся в бурелом. Нет, не из оврага, а отсюда тянуло сладковатой тошнотою.

В буреломе лежал приваленный разбитым стволом граба мертвец. Он лежал, выкинув вперед восковые руки, и раздробленная до основания голова залила просохшим уже мозгом вывалившийся диск автомата.

«Лешка», — узнал, сам не понимая как, Иванов.

К бурелому подошел молоденький парень, наверное, из похоронной команды, не глядя оторвал кусок «Свободы» и стал крутить цигарку…

Иванов не шевелился. Труп лежал рядом и одурял голову, он был твердым, но не как камень или дерево, а как-то иначе — непостижимо и страшно. Но страшнее этого страха был другой — этот боец, равнодушно куривший в трех шагах. Нет, выходить из завала нельзя. Нельзя быть первым на этой прогалине, усыпанной газетами. Никто не должен знать, что он читал их. Но вот же солдат— не читает! Почему же про Иванова скажут, что он читал? Скажут, солдат не читал, а он — обязательно читал. Убить? А выстрел? Мало ли кто стрелял! Нет, нельзя. Если проверят пистолеты — кто стрелял?

Иванов дурел от трупа и от своей фантазии. Почему это лезет в голову? Убрать свидетеля! Но он же никогда не выстрелит в него! Никогда! Но почему это не вылазит из головы?

— Браток! — не спеша сказал солдат. — Чего ты там не видал?

И этот голос привел Иванова в чувство:

— Помоги… Понимаешь, — врал Иванов, — рама летала, я затырился, а там — мертвяк… Наверное, я одурел.

— Вижу, что летала, — сказал боец, оглядывая прогалину, — вон насрала сколько… Почитать, что ли?

— Да ну их! — отмахнулся Иванов, пытаясь понять: видел парень или не видел, как он читал эту газетку?

Сорок третий год

113

Тринадцатилетняя секретарша главного инженера была строга и насуплена не по-детски.

Заводоуправление помещалось на втором этаже, как раз в том отсеке, где проходила теплоцентраль. В приемной было тепло — толстая труба шла по углу комнаты наверх, в конструкторское бюро. На третий этаж не годился заводской пропуск. Туда пускали по особенным пропускам: там была военная тайна. Даже сам генерал и Павел Кордин разворачивали перед вооруженной охраной свои складни.

Приемная была невелика. Сидели в ней Лаура и Марья Степановна. За Лауриным столиком находилась дверь главного инженера, за Марьей Степановной — еще одна комната, и в ней адъютант и ординарец начальника завода генерал-майора Ланового.

Лаура училась в вечерней школе. Ординарец, только что закончивший десятилетку, считал прямой обязанностью помогать ей учиться. Он приносил ей учебники. Лаура листала их, схватывала главное, но больше всего ее занимал английский.

Проспекты на английском языке в папке с