Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

Опять нам служить вместе… Ты, говорят, полк вывел из окружения… Это хорошо… Это хорошо… Теперь покомандуешь батальоном… Мы разобьем оголтелого врага, разобьем, как пить дать! Товарищ Сталин доверяет нам… Мы умрем, а доверие оправдаем… Ну, иди, Миша…

Суровцев встал развернутой пружиной, но не успел повернуться к двери: полковник неожиданно шагнул к нему, обхватил, прижал, вдавившись головою в его шею, в плечо:

— Миша… Миша…

Суровцев осторожно обнял придавившегося к нему командира дивизии, чувствуя, что не совладает со слезами, одеревянившими горло:

— Афанасий Иванович…

— Молчи, Миша… Молчи, сынок…

112

Газетка застряла в ветвях бурелома, свежая, только отпечатанная.

Утро было чистым и тихим. Прелые листья исходили сладковатой сыростью, тая в себе неясный, слабый трупный запах.

Ветерок шевельнул газету, и Иванов прочел название: «Свобода».

Иванов вздрогнул. Ни одна дивизионка не могла так называться. Они назывались «Вперед», «За Родину», «Вперед, к победе», «За победу», но так, как эта, не называлась ни одна. Это слово почему-то никогда не выносилось в заголовки газет.

Газета была о_т_т_у_д_а, Иванов почувствовал это сразу. Вероятно, рама для того и летала, чтобы сбросить ее. Таинственный «фокке-вульф» открывал свои тайны. Это был странный самолет, оставлявший после себя не бомбы и не пули, а иные следы — не ранящие, не убивающие, но вселяющие страх.

Иванов ловил себя на том, что представлял или пытался представить себе парня, управлявшего рамой. Парень казался ему почему-то худощавым, гладко выбритым, с припудренным лицом.

«Фокке-вульф» отдежурил с час назад и улетел. Когда он успел сбросить газету, может быть, на самом рассвете? Это была не листовка с тупыми заклинаниями: переходите на сторону немецкой армии, а газета — с названием, традиционной версткой, с клише, со всеми причиндалами, свойственными любой дивизионке.

Иванов посмотрел на находку, чувствуя, что делает военное преступление. Его никто не видел и не мог видеть, но страх замирал в нем самом. Он рассматривал находку, как долгожданный запретный плод.

И, наконец, решился взять ее в руки.

Лес шелестел тишиною, как будто не было ночного артиллерийского налета — кстати, бессмысленного, потому что батальон Кривошеева вышел отсюда еще вчера, и если снаряды предназначались для него, они рвались напрасно.

Немцы мстили Кривошееву за то, что наткнулись на него внезапно, не предвидя и не подготовившись к драке.

Кривошеев воевал с отчаяния насмерть. Пять дней его считали кто потерявшимся, кто уничтоженным, а кто и сдавшимся в плен.

Иванов заметил Ляхову, высказавшему это обидное предположение:

— Если Петька вернется, он тебя пристрелит.

— А если не вернется? — спросил Ляхов.

Иванов ничего не ответил. С Ляховым было опасно связываться.

К вечеру Кривошеев пришел и привел восемнадцать человек. Люди его были черны и валились с ног. Они несли шесть носилок, сделанных из молодых осин и уложенных листьями. Кривошеев не бросал раненых.

Сам он шел, опираясь на дрючок левой рукой. Правая висела плетью. Знаменитый кривошеевский маузер болтался меж ног. Кривошеев не поднимал головы.

Это было вчера.

Кривошеева укололи, перевязали и перелили ему кровь. Больше санбат ничего не мог для него сделать…

Иванов развернул газетку и подумал о смерше, если бы Ляхов увидел его сейчас — это был бы конец.

На первой полосе он неожиданно наткнулся на фамилию Кривошеева. Немцы писали о храбром русском офицере, который погиб и удостоился почестей от противника. Они расписывали, как хоронили славного русского комбата. Немцы писали старательно. «Смерть молодого героя — есть напрасная смерть, в каковой он не виновен. Его послали на эту смерть враги русского народа, воссевшие в Кремле, делая это древнее православное святилище обителью жидов и коммунистических эксплуататоров».

Сердце дернулось в Иванове. Он вдруг вспомнил Карла Краузе — Лауриного отца. Он теперь почему-то часто его вспоминал. Краузе писал свои письма старательным языком. Тогда это было смешно. Сейчас он узнал этот язык. Немцы тоже писали старательно. «Воздаем заслуженные им почести русскому герою», — злился Иванов, читая. Гадливое чувство будоражилось жестоким любопытством. Он знал, что читать не надо, незачем, но не мог не читать. «Заботливая сестра милосердия», — прочел он название другой заметки и поймал себя на том, что возвращается к описанию похорон Кривошеева… «Офицеры обнажили холодное оружие».

Злоба горячила Иванова. И, странное дело, он не мог отбросить газетку, не мог изорвать ее, хотя понимал, что нужно поступить именно так. «Да, сестра милосердия». Муська Белоусова! Откуда они знают имена и фамилии? Кто им передает? Кто-то рядом с ним шпионит, а Иванов не знает. Но кто? Он же видел сам, как Муську перевязывали. Муська была плоха. «Наверно, — подумал Иванов, — кто-то из кривошеевских попал в плен». «Немецкое командование, влекомое гуманностью, не сочло возможным прервать ухаживание сестры милосердия за своими ранеными соотечественниками». «Влекомое гуманностью!» — повторил про себя Иванов. «Интересно, кто это пишет?» И вдруг его охватил ужас. Он представил себя в плену. Эсэсовец приставил к затылку парабеллум, приказывая писать.

Иванов отбросил газету, почувствовал испарину страха. Он потрогал затылок. Затылок был мокр.

На треснувшем буке упоенно залилась пичуга. Голос ее был чист и пронзителен. Голубое небо золотило верхние ветки. Трупный душок тянулся откуда-то поблизости. От этого запаха его всегда подташнивало, и Иванов закурил.

«Интересно, — подумал Иванов, отгоняя фантазию, — сделали они могилу Кривошееву? Надо показать Петьке газету… Показать… А как показать? Значит, распространять вражескую пропаганду? Ну, показать — и уничтожить. Петька не продаст. А как показать? В сапог сунуть, за голенище… А если убьют? И найдут?»

Иванов представил себе Юлию Семеновну. Что с ней сделают? «Ваш сын — предатель, фашистский агент, распространял вражеские листовки. Муж — враг народа, сын — предатель». И снова почувствовал испарину на затылке.

Надо молчать. Кривошеев обойдется.

Он затянулся поглубже, как учил его старшина Сидоренко («испуг надо гнать из нутра, с выдыхом»), выдохнул и машинально поднял «Свободу». Это было сильнее его. Он не мог оторваться от нахальной самоуверенности, с которой были написаны эти заметки. «На что они рассчитывают? На то, что Кривошеев и Муська убиты. И все. Это так просто. Значит, кто-то попал в плен и предал. Выдал имена. А может быть, у них списки?» Иванов задохнулся от этого предположения. «Да, наверно, списки». Они знают все. Немецкие стометровки точнее наших. Он вспомнил, как Мельников сверял расстояние до хутора Верхнего. По нашей карте выходило пять девятьсот, по немецкой — «зеке». И действительно, оказалось ровно «зеке». Для артиллериста Мельникова это было очень важно… Сволочи!

Иванов перевернул газету и обмер. Маленький человечек с большим носом над черными тараканьими усами прятался в сортире,