Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

Рухнула труба, повалился копёр, дымом, гарью заволокло мир, и в грохоте, непостижимом и неохватном, вдруг зазуммерила трубка полевого телефона.

— Сынки, — сказал генерал, кашлянув, — держитесь. Родина вас не забудет…

Иванов удивленно посмотрел на трубку. Слова, смысл которых всегда казался ему отвлеченным, не имеющим практического значения, на сей раз касались его лично.

Он тоскливо осмотрелся и увидел сквозь перепутанную арматуру крошечные зеленые фигурки, бегающие возле дальнего террикона. Террикон возлежал отчужденно. Серные дымы ползали по нему спокойно, как два дня назад, когда еще был цел копёр и на тросах еще висели вагонетки. Теперь подвесной дороги не существовало. Она валялась скрученная, как слабая проволока. Мачты были переломаны или свалены целиком. Одна торчала кверху подошвой, вывороченной из земли.

Копёр тянулся от террикона, как коридор, и вход в пего был загроможден огромными шкивами, на которые намотались оборванные тросы.

Зеленые фигурки исчезали в поваленном копре. Иванов догадывался, что они теперь прячутся за шкивами.

— Родина вас не забудет, — повторила генеральским голосом мембрана. — Сынки! Сынки!

Иванов не отвечал. Интересно, как она не забудет? И почему не забудет именно его, Иванова? В трубке послышался Алкин голосок:

— Калуга! Калуга! Почему молчите? Калуга…

Кривошеев не вполз, а как-то вскочил в пролет.

— Что?! — заорал он, выпучив побелевшие глаза.

— Родина нас не забудет, — протягивая трубку, вяло сказал Иванов. В трубке причитала Алка:

— Калуга! Калуга! Петечка!

Кривошеев взял трубку:

— Алка, где Борец?

— Петечка! — заверещала трубка.

— Заткнись! Где генерал?

— Петя! Петя! Сматываемся, отходим!

Кривошеев скрипнул зубами:

— Что ж ты, засранка, военную тайну выдаешь? Скажи генералу — за насыпью штук тридцать танков! На ходу, слышишь? Нас обходят!

— Калуга! Петечка! — плакала трубка. — Скажу!

— Аллочка! — крикнул Кривошеев отчаянно. — Рви когти! Да поскорее! Привет! На том свете увидимся!

— Калуга! Калу…

— Пи…ц, — вздохнул Кривошеев и посмотрел на Иванова, что-то припоминая. — Что, Ваня? Не забудет?

Иванов сворачивал цигарку. Махорка сыпалась.

— Дай я, — приказал Кривошеев, отнял у него листок, свернул самокрутку и протянул недовернутую кромку. — Лизни.

Иванов лизнул, несколько раз провел пальцами по готовой цигарке и забыл, что с ней делать дальше. Кривошеев собирался с мыслями:

— Дурак ты все-таки… Эти танки комдива захватят. Факт. На нас им насрать, не бойся…

Он ударил кресалом, протянул тлеющий трут:

— Нас забудет… Их не забудет…

И насмешливо покачал головою.

Иванов прикурил от трута:

— Это не я… Это генерал сказал… Сынки, Родина вас не забудет…

В пролет всунулся Сидоренко:

— Лейтенант!

— Не бзди, старшина, — перебил Кривошеев, — генерал сказал: Родина нас не забудет.

— Лейтенант, — повторил Сидоренко, — танки!

Кривошеев вскочил:

— Где?

Из-за дальнего террикона, будто пробуя прочна ли земля, осторожно ползли пять серых танков, пять — сразу увидено и подсчитано!..

Кривошеев вынул изо рта у Иванова цигарку, затянулся и спокойно сел на свернутую швеллерную балку:

— Так. Теперь, действительно, не забудет…

Сидоренко вытащил свой старый офицерский наган, Иванов расстегнул кобуру.

— Стрелять или стреляться? — спросил Кривошеев.

— За ними — пехота, — пояснил Сидоренко.

Иванов так и не вынул пистолет.

— Спрячьте дудки, — сказал Кривошеев. — Через арматуру им не пролезть.

И вдруг крикнул:

— Где Скворцов? Да-да-да-да… Сидоренко!

Старшина не повернул головы, только ухом повел.

— Сидоренко! Ползи к Скворцову! Пару очередей! И все! И драпай! Пусть они хоть полчаса покрутятся! Вдоль насыпи драпай!

— А пулемет?

— Замок вытащи! Сидоренко! Понял?

Кривошеев кричал отчаянно, до хрипа, как глухому.

Старшина ползком выбрался к поваленной мачте и полез к мертвому наряду Скворцова.

— Ванька! — орал Кривошеев. — Собирай ребят!

И — вдоль насыпи. Там должна быть балка, помнишь?

— А ты? — застучал зубами Иванов.

— Автомат возьми! — уже захрипел Кривошеев.

Неожиданный собачий лай послышался с той стороны пролета. Кривошеев выхватил маузер. Иванов, с ужасом глянув на него, машинально ощутил в руке пистолет:

— Петя…

Кривошеев кинулся на лай, выглянул из трубы и сказал кому-то, отдыхая голосом:

— Где же вы были раньше, бляди?

В пролет со света в тень вошли одна за другой пять тяжелых овчарок и втащили за собою двух собаководов. Собаководы шатались не то от собачьей тяги, не то от страха.

Танки шли от дальнего террикона медленно, как бы на ощупь.

Командир дивизии, произнеся слова, вызвавшие раздражение Кривошеева, все-таки не ограничился словами. Он сделал, что мог.

— Ваня, — сказал Кривошеев, — веди их к седьмой башне. Как можно ближе! Спустите собак и — драпайте! Вдоль насыпи.

И, как последнюю надежду на спасение, потрепал овчарку. Пес озлился и тяпнул Кривошеева, но не сильно Кривошеев отдернул руку, на которой появилась кровь и, не глядя на собаку, приказал:

— Выполняйте!

Сидоренко добрался до мертвого наряда и за ноги потащил с пулемета обезглавленного Скворцова. Кровь залила замок и ленту. Возле пулемета стоял котелок со вчерашней перловкой — последняя еда, разнесенная Ивановым. Сидоренко голодно сглотнул.

Труп Скворцова, скинутый Сидоренко с пулемета, лежал неудобно. Нога зацепилась за балку и загнулась, как у куклы. Второй номер — так и не узнали, что за парень, — распростерся на спине с вывороченной грудью.

Сидоренко поправил ленту, глянул, куда стрелять. Танки не шли — ехали медленно, не спеша. За ними зелеными облачками клубилась пехота — штук по десять немцев за каждым танком.

Они двигались уже давно — минут десять, пока Сидоренко долез до пулемета, да пока приготовился. Солнце жарило уже вовсю, кровь на пулемете побурела и не липла — как сурик на железной крыше. Танки ползли медленно, и вдруг один танк приподнялся на белом взрыве, горящий воздух сжался, метнулся, и грохот долетел до Сидоренки.

* * *

Тощие, голодные псы рвались с поводков, нетерпеливо лаяли. Собаководы удерживали, пытаясь поскорее наставить штыри на их страшной поклаже. Но руки слушались плохо. Лягушкин помогал держать собак, наматывал на руку сыромятные ремни, упирался пятками, валясь на спину, удивлялся собачьей силе:

— Во жрать хотят… Ну, сейчас закусят…

Должно быть, оба собаковода (у одного на новом воротничке секилёк — ефрейтор, другой, тоже в свежей гимнастерке, — рядовой) впервые оказались в деле, овчарки слушались плохо. Одна, которая тяпнула Кривошеева, так и понеслась без взрывателя.

— Что ж ты, жаба! — закричал Лягушкин, но было поздно.

Ефрейтор, белея глазами, дрожал подбородком, зубы его цокали, и цокот этот почему-то рассмешил Лягушкина:

— Не боись! Цела будет!.. Назад прибежит…

Собаки неслись к танкам наперегонки, лая весело, удовлетворенно. Они мчались заученно, перескакивая через препятствия и видя перед собою единую цель: тяжелое днище между гусеницами, под которое нужно вскочить и проползти под ним, потому что с той стороны днища ждет миска с мясной болтанкой —