Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

у него была вывернута по-мертвому. Черная кровь густым пятном сливалась с его вмиг побелевшего лица на стираное плечо гимнастерки. Шульц стрелял в левый глаз.

Иванов зажмурился, боясь шевельнуться. Новая пуля, едва чиркнув по каске, отлетела рикошетом и оглушила его, отдалив свой жалящий звук.

Сознание оставило его на миг, но тотчас вернулось, и первое, что он услышал, — надрывные гортанные матюги из балочки, из роты Кривошеева.

— В три господа бога мать! — орал Кривошеев. — Курвы клепаные!

Иванов понимал, что кричат ему, и крик этот добавил страха до бесчувствия.

— Лежите, заразы! — орал Кривошеев. — Не вставайте!

Страх отупил Иванова. Не понимая, что делает, он приподнялся на карачки, уже не слушая, что кричат, и увидел белое, с открытым ртом, кровавое лицо первого разведчика. Парень лежал на спине, раскинув руки. Автоматный диск подпирал его, попав под лопатки. Он лежал, вздев недышащую грудь.

— Бегом вниз! — надрывался Кривошеев. — Бегом вниз!

Дроботов лежал лицом в траву, без каски. По левому виску его текла алая кровь.

— В-вы живы? — еле выговаривая, спросил Иванов,

Дроботов простонал.

И тогда Иванов, плохо соображая, что делает, расстегнул свою сумку и вытащил белое вафельное полотенце. Руки его были послушны, и это удивило его. Он, сам не понимая как, обмотал окровавленную голову Дроботова, завязал полотенце узлом и, глядя на откатившуюся каску подполковника, почувствовал, что никогда в жизни у него не хватит решимости дотянуться до нее.

— Вниз! — орали из роты, — Тащи его вниз!

Но тащить не пришлось. Подполковник шевельнулся и вдруг проворно, как ящерица, пополз на голоса.

Теперь наступила пронзительная, горячая тишина. Иванов полз за подполковником и чувствовал, что обгоняет его. Он прижался к земле, снял с себя каску и, дождавшись пока Дроботов подползет, нахлобучил ее на вафельное полотенце. Подполковник ойкнул и уткнулся головою в землю. Каска скатилась — она не лезла на узел. Подполковник подышал через силу и снова быстро пополз вниз.

* * *

Санинструктор роты, грудастая, конопатая, никак не помещающаяся в обмундировании, стоя на коленях, осматривала рану, обмывая ее из фляги.

— Царапина, — сказала она, но добавила: глубокая…

Она бинтовала голову Дроботова.

— В левый глаз бил, — сказал Сидоренко, — он всегда в левый глаз бьет.

— Что ж они вас повели через высоту, товарищ комиссар? — бормотал Кривошеев.

Дроботов, не отвечая на вопрос, терпеливо переносил Муськину медицинскую помощь.

— А ты целый? — спросил у Иванова Кривошеев. — Дурак ты заколдованный. Ты хоть знаешь, где ты был?

— Где? — вяло спросил Иванов.

— Там — в бороде, понял?

— Лейтенант, — сказал вдруг Дроботов, — докладывайте обстановку.

Кривошеев выпрямился, заправил за ремень гимнастерку и сказал:

— Товарищ старший батальонный комиссар! Противник по вечерам крутит патефон!

— Так, — сказал Дроботов, — ну а еще что?

— Никанор Тимофеевич, — вдруг доверительно сказал Кривошеев, и все удивились такой смелости, — разрешите высказать соображения…

Дроботов неосторожно кивнул забинтованной головою и сморщился: царапина давала себя знать.

— На километр немца нет…

— А Шульц?

— Он на бугре. Один,

— А патефон?

— В тишине — издали слышно… Выбить нас отсюда — ничего не стоит, сами видите. А он и не пытается… Разрешите приподняться на бугорок — там немножко пожить… Присмотреться…

Дроботов подумал. Тишина стояла перед всем фронтом дивизии. Несомненно, немцы готовили наступление.

— Километр, говоришь?

— Не меньше, товарищ старший батальонный комиссар.

— Соединись с батальоном…

— Слушаюсь!

Лягушкин понимал Кривошеева без слов, без движений. Кривошеев еще не успел встать — Лягушкин уже крутанул ручкой телефона и сказал в трубку:

— Я — Калуга… Рослякова…

Дроботов болезненно усмехнулся на такую согласованность:

— Далеко они?

— Четыреста метров.

— Пускай придет…

* * *

Дроботов приходил на передовую потому, что партийный руководитель хоть один раз должен побывать среди людей, которыми руководит. Больше на передовую он не ходил. Но это посещение вошло в его актив, в его биографию, в представление о нем подчиненных и начальства. Теперь он был не просто фронтовик, а фронтовик, проливший кровь за Родину.

А царапина, которую, окажись она на рядовом, не заметили бы в роте (обмотали бы башку индивидуальным пакетом и все дела), — царапина эта принесет начальнику политотдела медаль «За отвагу».

Так рассуждал Петя Кривошеев, когда Дроботов ушел ночью, оставив в батальоне Иванова.

Ошибся Кривошеев только насчет медали. Дроботову дали орден Красной Звезды.

А пока батальон Рослякова получил приказ выдвинуться чуток — если не будет сопротивления.

Сопротивления не было.

106

В балочке, которая не простреливалась, был вырыт окоп не очень глубокий, но все же достаточный, чтобы в нем спрятаться от бомбежки, а может быть, даже от танков.

— Оборона? — размышлял Кривошеев вслух. — Какая тут может быть оборона? Ни черта не видать…

Рота занимала позиции с той стороны бугра, по всем правилам. В балочку можно было ходить не сгибаясь. Она тянулась от трубы, проткнувшей железнодорожную насыпь. Труба была широка, как тоннель, вода, для которой она предназначалась, давно высохла. Здесь, в непонятном окопе, Кривошеев устроил свой как бы второй эшелон.

Было тихо и тревожно уже третий день. Кривошеев на свой риск послал ночью Сидоренку с двумя бойцами пошарить, где немцы? Сидоренко вернулся к утру, доложил, что немцы ушли, и привел пленного.

Пленный сидел на краю окопа, окруженный красноармейцами, смотревшими на него с почтительным любопытством и некоторым удивлением, потому что был он весь щуплый — соплёй перешибешь.

Сидоренко хотел его шлепнуть, но зачем-то пожалел. И сейчас стоял в сторонке, лениво покуривая и глядя по сторонам, вроде дело его не касалось.

Что делать с пленным, никто не знал. Позвонили в батальон, а оттуда — в штаб полка или даже дивизии. Там сказали — не спускать глаз, отвечаете головой, сейчас за ним приедут.

Кривошеев к пленному не подходил и к себе не допускал по какому-то особому чутью командира, которому неприлично без особой причины контактироваться с неприятелем. Сидоренко доложил ему, он удивился:

— Сам сдался, что ли?

— Никак нет! Сидел в клуне.

— Отстреливался?

— Он бы у меня только перднул — уже был бы на том свете… Куда ему отстреливаться, гляньте на него…

— Смотреть на него нечего, — чопорно ответил Кривошеев, — приставь часовых. Выполняйте.

Сидоренко козырнул и ушел. Кривошеев подумал, посмотрел на Иванова:

— Сроду еще не брал пленных… Что мне с ним делать?

— Сейчас приедут за ним, не возись, — сказал Иванов.

Кривошеев подумал и сказал:

— Ни одного фрица, Ваня… Даже снайпера не бьют… Сидоренко говорит, прошел километров пять — ни одного…

— Может — не пять?

— Да нет, он не врет… Сам слышишь — тихо… А может, мы с тобой давно в котле сидим, а?..