Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

— Что?! Что?! Что вам понятно?!

— Не открывать огонь по немцам!

— Я на проводе сидел! — закричал Воропаев. — Это ему приказали! Я (ткнул себя пальцем в ухо) сам слышал! Тимошенко Болдину! Что я — голоса Тимошенко не знаю?! Тимошенко приказал!

— Сомневаюсь, — сказал Трипольский, — сомневаюсь… Слышали… Что вы могли слышать как адъютант предателя, врага народа?.. Интересно, что вы могли слышать… Неизвестно еще, где ваш Болдин…

Большая бритая голова командующего Особым Западным военным округом вдруг блеснула в памяти одичавшего от непонимания Воропаева.

— Когда вы виделись с ним в последний раз? — не спросил, допрашивал Трипольский, и Воропаев почувствовал угнетающую зависимость, тоскливую готовность отвечать, подчиняться и даже выпрашивать пощаду.

— Я… Двадцать третьего днем он приказал мне — в Десятую армию… к Голубеву… Слушайте, Трипольский! Это — точно?

Младший политрук усмехнулся нехорошо.

«А ты почему знаки различия снял?» — не посмел Воропаев.

— Подъем! — негромко сказал Трипольский.

Капитан Воропаев убедился, что не он ведет этих заросших, грязных, безоружных (три винтовки) людей, а они его ведут. И ведут не в плен к немцам, а туда, куда он сам стремился, — к своим, на восток. Но туда, к своим, на восток, его, капитана Воропаева, адъютанта только что расстрелянного командующего, не несли окаменевшие ноги.

Он боялся — к своим. Он ощущал мертвящую причастность к страшной, неумолимой беде. Адъютант Павлова. Настороженный, как бы испуганный взгляд серых нетвердых глаз генерала. Никогда Воропаев не видел командующего таким, каким он сейчас рисовался в воспаленном воображении. Враг народа? Предатель? Не может быть! А Тухачевский? А Блюхер? А может быть, он действительно не слышал, как Тимошенко приказывал Павлову не открывать огня? Трипольский не советует. Но ведь он слышал! Нет, он не слышал! Не слышал! Но Трипольский не поверит. Трипольский узнал его. Поверят не ему — поверят Трипольскому! Трипольскому, сдиравшему свои кубари!

Но надо идти. В конце концов, он не знал, что командующий— враг народа. Не знал? Почему не знал? Трипольский знал, а Воропаев не знал? Не знал, служа под его началом уже два года, прямо после академии?

И вдруг: как же — враг народа? А телеграмма? Была же телеграмма из округа в войска! Павлов же! Павлов! В течение двадцать второго, двадцать третьего возможно внезапное нападение немцев. Задача наших войск не поддаваться ни на какие провокации. Одновременно быть в полной боевой готовности. Встретить внезапный удар.

Капитан Воропаев только сейчас почувствовал нелепость этой телеграммы. Павлов приказал ему — в Белосток, в Десятую армию, в которую он так и не попал.

Капитан Воропаев не шел, брел, ополоумевший от усталости, непонимания, ужаса. И когда он услышал ночью тихие голоса, плотное дыхание какой-то массы людей, он прилег на мягкую влажную, лесную землю, щекочущую его лицо равнодушными стебельками травы.

В темноте он, как во сне, разглядел Михаила Суровцева.

Видение это, вмиг превратившееся в явь, вернуло Воропаеву силы. Это был Миша Суровцев! Тоже — из штаба Павлова! Это была надежда!

— Миша… Ты слышал?

— О чем?

— О Дмитрии Григорьевиче! Миша! Он оказался предатель, враг народа!..

Михаил Суровцев молчал. Известие не поразило его, даже не удивило. Оказался предатель и враг народа. Все его детство и отрочество сопровождалось тем, что кто-нибудь из знакомых, друзей, приятелей отца оказывался вдруг, неожиданно, врагом народа.

Случайность смерти отца при чистке оружия была ложью. Как говорит этот рыжий майор, на войне нельзя врать. Но на войне врут! Врут давно. Самоубийство комкора Суровцева принято считать нелепой случайностью. Иначе комкор Суровцев оказался бы предателем.

«Он застрелился?» — хотел было спросить Михаил Суровцев, но вовремя спохватился. Какая глупость! Если бы генерал Павлов погиб при чистке оружия, он не оказался бы врагом народа.

— Миша! Почему ты молчишь?

— Я?!

Воропаев оглянулся.

В темноте, невидимые, переговаривались, возились люди. Наверное, много.

— Миша, ему же приказали!

— Мы все выполняем приказы.

Доводы гудели в голове капитана Суровцева. Полуштатные полки, размонтированные уры, вышки на той стороне, за Бугом. Командующий не видел их. Все видели, он не видел. А договор с фашистами — тоже Павлов? Разве Павлов заключал договор с Гитлером?

— Миша! — не унимался Воропаев. — Я же был на проводе! Я же слышал!

— Шура, что ты мог слышать?

— Слово в слово, Миша, — шепотом заторопился Воропаев, — слово в слово: «…товарищ Сталин не разрешает открывать артиллерийский огонь по немцам».

Суровцев слушал молча, отстраненно, будто его это и не касалось. А Воропаев шептал:

— Миша, не разрешили вести авиаразведку. Ты же знаешь, Миша. О чем они там думают?

Суровцев сказал, будто ничего не слышал:

— Соберись с силами, Шура.

— Да ты слышал, что я сказал?!

— Наша задача — соединиться со своими, капитан.

— Но, может, своих и нет уже! — хрипло, с шепота на голос рванулся Воропаев.

— Наша задача — соединиться со своими, — повторил Михаил Суровцев и вдруг — другим голосом: — Шура, военный не должен много говорить… Никогда и никому… Потом поймешь… Когда выполним задачу…

101

Шестнадцатого октября тысяча девятьсот сорок первого года ночью, часа в два, Софья Васильевна ввалилась в комнату. Лицо ее было зеленым, рыхлым. Юлия Семеновна вскочила.

Соседка бухнулась на колени и осенила себя крестным знамением истово, широко, как семена раскидывала.

— Христом Богом молю! — закричала она трубно, дурным голосом, будто рожала в муках.

Юлия Семеновна отступила к зашторенному синей бумагой окну, Софья Васильевна поползла за нею на толстых коленях:

— Христом Богом, Юлия Семеновна! Перед вами не виновата! Ой, не виновата я, господи!

Ивановой стало страшно. Она с ужасом смотрела на соседку, не понимая, что делать.

Софья Васильевна подползла и потянулась к ее ногам.

— Встаньте! — взвизгнула Иванова. — Что с вами? Встаньте!

Не поднимаясь с колен, соседка уткнулась в ладони и затряслась плачем, подвывая:

— Немцы! Немцы входят в Москву!

— Глупости! — жестко, как выстрелила, крикнула Юлия Семеновна. — Они никогда не войдут!

Софья Васильевна отняла руки и посмотрела на Иванову без плача, не веря ее словам, и запричитала без воя:

— Входят… Ой, входят! Москва горит…

— Как горит? Что вы такое выдумываете?

— Светомаскировки нет — сами гляньте… Все ждут… Все ждут… Я в эшелон не попала… А куда мне ехать? Тут у меня все, а в эвакуации страшно… Но они же из лагерей вернутся! Они все припомнят!

— Подождите! — приказала Юлия Семеновна. — Встаньте немедленно! Что происходит?

Соседка всхлипнула и, упираясь в колено рукой, тяжело поднялась.

— Сядьте!

Софья Васильевна осмотрелась, села на стул, как больная.

— Ну? Что случилось?

Губы Софьи Васильевны задрожали:

— Поверьте, поверьте, не виновата я в вашем горе…

— В