Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

Немцев пристрелили в упор.

Пленные очнулись от страха, от непонимания. Иные плакали:

— Братцы, браточки…

— Автомат бери, дура-голова, потом целоваться будем!

Конопатый наводчик нежданно-негаданно оказался командиром странного взвода — взвода голодных, измученных, сникших людей. Этому-то малочисленному взводу капитан Суровцев приказал ударить слева, когда атака всего отряда достигнет гребня. Он знал, что делает: смятые пленом люди должны увидеть победу и прийти в себя. И тогда их отчаяние превратится в окостенелую, бесстрашную месть.

«Ура» грянуло на самом гребне. Михаил Суровцев приказал четырем пулеметам стрелять сзади в воздух. Четыре другие были с ним и уже строчили из-за шпал, из-за рельсов по вагонам. Пушка на платформе замолкла. Оттуда, с той стороны полустанка, тоже слышалось «ура», но нестройное, слабое, усталое, как последний выдох.

Немцы сообразили, что окружены. На крыше вагона появился пулемет, который нечем было снять. Из окон вагона ударили автоматы. Пушка била в ту сторону, где наступала неведомая наша часть.

Но на рельсах лежали, кто как упал, немцы, скошенные внезапными пулеметами Суровцева.

— По вагону! — приказал Суровцев.

Пулеметы затрещали весело, как залаяли на дичь. Но вагон держался, пули его не очень пробивали, и пулемет на крыше тоже видел, куда стрелять.

Тогда с платформы за вагоном ухнула пушка, снаряд разорвался тут же, на крыше, сдул пулемет, толстые тряпки, вагон стронулся, покатился с развороченной крышей, открывая собою платформу, на которой Суровцев увидел незнакомых красноармейцев возле немецкой пушки. Красноармейцы наводили пушку на вздыбленный рваной крышею вагон.

Но стрелять не пришлось — вагон вдруг накренился и покатился с насыпи в ту сторону, откуда пришли люди Суровцева.

Маленький, тучноватый рыжий человек, заросший рыжими негустыми клочьями, спрыгнул с платформы, подбежал к Суровцеву, сказал поспешно, как будто знал его всю жизнь и никогда не расставался:

— Капитан! Там в сторожке важная цаца! Мы взяли! Я велел всех перебить!.. Мы жрем землянику и траву седьмые сутки! Это первая победа! У нас нет патронов! У нас ни х… нет! Дайте нам сто патронов!

— Товарищ майор, — крикнул вдогонку ему какой-то безумный человек с немецким автоматом, — тол! Толовые шашки!

— Клименко! — откликнулся тучноватый. — Там труба! Помнишь? Под насыпью? Заложить и взорвать!

Из сторожки за платформой брел немецкий офицер с портфелем. Он шел спокойно, гадливо улыбаясь. Рыжий майор бросился к нему, прыгая через рельсы:

— Шнель, герр оберет! Хлопцы! Пошуруйте в сторожке! Все, что можно, — взять!

— Вы в глубоком тылу, — тихо, как будто преодолевая неловкость, скривился немец. — Это же бессмысленно…

Страшный взрыв дернул землю под ногами, колыхнул стоящих. Клименко взорвал трубу.

Выстрелы хлопали по полустанку.

Михаил Суровцев не хотел слышать выстрелы. Его люди и люди этого рыжего майора достреливали немцев.

Карты, вынутые из немецкого портфеля, не показали ничего утешительного.

— Вы взяли Гомель? — спросил по-немецки майор. — Или это пока еще…

— Какая разница? — перебил оберст. — Вы в глубоком тылу, и я обещаю вам…

Михаил Суровцев рассматривал карту. Русские названия, напечатанные чужими буквами, читались нетрудно, обидно дотошная подробность карты угнетала ого

— Майор, сколько у вас людей?

— До боя было сорок шесть!

— Я забыл представиться. Капитан Суровцев.

— Майор Фейгин, очень приятно.

Конопатый вдруг возник с тяжелым железным ящиком.

— Товарищ капитан! Должно — радио! И батареи есть! Может, послушать?

— В лесу послушаем…

Надо было уходить как можно скорее от этого места. И уходить все-таки на Гомель.

Два отряда соединились в один. Теперь в нем было вместе с освобожденными пленными сто тридцать четыре человека, из которых восемнадцать — раненые. Майор Фейгин политично предложил себя в качестве комиссара этого отряда, который теперь назывался полк.

Пленный оберст шел покорно, послушно, гадливая улыбка не сходила с его тощего, горбоносого лица.

Допросить его как следует можно было лишь забравшись в безопасность. А что с ним делать потом? Ясно, что делать. Война.

Было тихо в болотистом, топком, невысоком лесу. Немецкие самолеты пролетали, как по своему небу. Оберст задирал голову, кривясь все той же улыбкой.

* * *

— Жена меня убьет, — сказал рыжий майор, разглядывая себя в зеркальце.

— Где вы научились воевать? — спросил Суровцев.

— В Испании… У меня был респонсабль геноссе Краузе… Врал, что не говорит по-русски… Забавно… Говорил лучше нас с вами… Он был теоретик… На войне нельзя врать… Если бы мы не слушали теоретиков, может быть, мы их побили бы… Воевать надо как раз наоборот… Вот что я понял за эту неделю…

Первый раз Михаил Суровцев услышал, чтоб об Испании говорили в таком непочтительном тоне. Но странно — такой тон почему-то небывало расположил его к этому нечаянному рыжему майору.

— Брейтесь… А то, действительно, жена…

— Я к тому, капитан, что мы их не всех постреляли… Это нам обойдется…

— Что они нам сделают, в лесу?

— Я знаю их самолеты… Я их видел там… в Испании… Они не жалеют ни горючего, ни бомб, ни патронов…

— Товарищ капитан! Москва! Поймали! Москву поймали!

Немецкий приемник работал исправно.

В густом болотном лесу, сбившись поближе друг к другу, как сжавшись, не дышал полк капитана Суровцева— сто тридцать четыре человека, среди которых — восемнадцать раненых.

Голос, к которому все эти люди привыкли с детства, успокаивал их, бодрил, придавал силы, убеждал их в их собственном значении.

— Дорогие соотечественники и соотечественницы… Братья и сестры… К вам обращаюсь я, друзья мои…

Они слушали набожно, не вникая в смысл умом, а чувствуя его болью души и тела, как проповедь истины. Голос торопился оттуда, из Москвы, Москва жила, и голос был жив, тот самый вечный голос, к которому они приобщились навсегда. Кавказский проговор не мешал им, а, наоборот, оплавлял их сердца сладким умилением.

Майор Фейгин слушал, присев на пятки сбитых сапог, обритое лицо его пыталось улыбнуться, но на глазах висели желтоватые, отражающие рыжину слезы…

* * *

Немцы мстили за полустанок люто. Бомбы выли с самолетов, грохались, разворачивали лес, взметали его, вскидывали.

Однако бесились они над соседним лесом, пока не причиняя вреда людям капитана Суровцева.

— Что же вы так? — спросил майор Фейгин пленного оберста, с лица которого уже сошла гадливая улыбка.

— Вы хотите, чтобы я дал сигнал? — все-таки отбрил оберст.

— Не валяйте дурака… Почему вы бомбите нас в том лесу?

— Вам повезло.

— Михаил Сергеевич, — сказал майор Фейгин, — мне кажется, они нам показывают, куда надо идти. Они считают, что мы должны идти севернее… Здесь есть какая-то логика.

Немецкая дотошная карта лежала на жухлой влажной траве.

— Герр оберст, — сказал майор Фейгин, — вы нам сейчас расскажете