Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

коней — и одна за другой выстрелили туда, откуда — чужой пулемет. Такой стрельбы Михаил Суровцев еще не видел — снаряды разорвались метрах в двухстах, и там брызнула в стороны немецкая (зеленые мундирчики) пехота. Немцы рассыпались с той стороны Муховца и исчезли в зарослях. Пушки грохнули еще раз, но снаряды перелетели, взорвались за немцами, и тут все увидели ревущие со стороны Каменки немецкие танки. Они катились быстро. Розовое яркое утро золотилось на сизых башнях, солнце упиралось в них, ослепляло, а они, кивая длинными хоботами, катились, подставив левые бока людям Михаила Суровцева.

Пушки наклонились, сколько могли, с лафетов к земле, и Михаил Суровцев ощутил горячащий, подпирающий горло восторг ощутимого дела.

— Прицельным! — закричал он пушкарям. — Прицельным!

Его не слышали, не могли слышать, но получилось так, будто они выполняли его команду.

Пушки грохнули по танкам, и с двух выстрелов два ближних танка загорелись, задымили.

— Ур-ра! — не выдержал наводчик, бессмысленно разведя руками.

Он кричал неистово, по конопатому полудетскому его лицу катились слезы.

Однако снаряды, выпущенные по танкам, были последними. Бросать орудия? Но в Жабинке — склады! Надо только добраться до Жабинки!

Снарядный взрыв вскинул воду, будто выплеснул небольшую речку к небу. Рядом рвануло землю. Взметнулись обломки, захохотала лошадь, Михаил Суровцев упал.

— Капитан! — услышал он как сквозь вату. — Капитан! Живой?

Это был конопатый наводчик. Слезы на его лице припудрились пылью. Как он уцелел, понять было невозможно. Михаил Суровцев, увидев черные ручьи на конопатинах, густо выдохнул:

— Черт…

— Тут всё, капитан! Идти можешь?

— Где пушки?

— Каки там пушки!

По дороге, невидимые за бугром, негромко гремели танки.

— Наши! — закричал конопатый. — Тэ двадцать шесть!

Туда, к дороге, через бугор бежало человек десять.

Михаил Суровцев пришел в себя.

* * *

Войну встречают необстрелянные новобранцы.

Держава, величественная и непроницаемая, год за годом, день за днем тайно и явно готовила хаос, который предстояло преодолеть тем, кто встретил войну. Они погибнут, давая державе возможность опомниться. Но пока они отстреливались последними пулями и снарядами, предназначенными не для войны, а для маневров.

Под Жабинкой рыли окопы люди, которым не хватало лопат. Кто-то уже взял на себя власть, не дожидаясь приказаний еще не проснувшегося государства.

Четыреста пятьдесят девятый полк (не полк, а батальон) занимал правильную оборону. Война шла уже четыре часа, и было ясно, что жиденькое, случайное рытье окопов не удержит немецкой лавины.

Михаил Суровцев и конопатый наводчик добрались до моста через Муховец. Там находился какой-то пулеметный расчет и человек двадцать красноармейцев.

Немцев на дороге не было. Тянулись люди, главным образом женщины, прижимали к себе детишек, торопились, оглядываясь, смотрели невидящими глазами, растрепанные, иные в ночных сорочках до пят. Где Лидочка? Наверно успела все-таки.

И вдруг оттуда, из Бреста, давя толпу, — какая-то эмка и две полуторки. Полуторки были наши и эмка — наша. Зеленые люди, стоя в кузовах, строчили из шмайсеров по толпе.

Женщины хлынули с дороги, закричали, завыли, пулемет с моста затарахтел по грузовикам. И вдруг, через мост — наши танки тэ двадцать шесть — четыре штуки. Зацепив эмку так, что она завертелась и ткнулась радиатором в кювет, головной танк треснул в полуторку, грузовик загорелся, из него поскакали зеленые люди, задние танки сползли с дороги, кося из пулеметов пространство.

Михаил Суровцев с конопатым наводчиком, еще трое бойцов кинулись к эмке, оттуда вылазил немец — веселый, бесстрашный.

— Рус! Гут! Бравгарсон! Марш нах Неметшина! Шталин капут!

Конопатый наводчик с отчаяния, с лютой злости (женщины кричали как в родах) от всего разрывающегося сердца ухнул кулаком в чистое беззлобное лицо, в нос, юшка вмиг окрасила немца, фуражка с высокой тульей слетела, конопатый — новым кулаком — по сусалам, с бешеным криком. Немец упал, конопатый навалился душить. Немец пополз было рукою к парабеллуму на животе, но конопатый перехватил чужой тяжелый пистолет и трижды сжал незнакомое оружие. Немец дрогнул под конопатым с первого треска.

— В штаб, — закричал Михаил Суровцев, и конопатый, поднимаясь, увидел еще двух немцев, вытащенных из эмки. Он привык за эти секунды к парабеллуму.

— Отставить! — закричал Михаил Суровцев, но было поздно: немцы грохнулись один за другим — конопатый, как лишенный рассудка, смотрел без понятия.

Танки, только что смявшие грузовики, бухали где-то неподалеку, но выстрелы их пропали в громе тяжелых снарядов, которые вдруг взметнулись возле моста. Снаряды летели с юга.

Снаряды рвались, не попадая в мост, будто пропуская через него кричащих, воющих, исступленных женщин. Снаряды раскидывали землю, дорогу, людей, ошметки живой человечины.

Михаил Суровцев увидел у самой воды разорванное тело в тряпках и узнал Лидочку. Над нею, зацепившись за сук разбитой ветлы, висел сверток запекшейся крови. Это был ее пацанчик, которого он так и не разглядел тогда, но крик которого разорвал его память сейчас…

97

И, конечно, ни Юлия Семеновна, ошеломленная ужасным известием, ни Павел Кордин, явившийся в кабинет Рыбина, куда явились все, несмотря на выходной, ни Карл Краузе, получивший свою баланду в зените полярного дня, ни Настя, оставшаяся на меланжевом комбинате после практики, ни Лаура, зубрящая с утра английские вокабулы, ни Иван, посапывающий после ночной попойки в чужой постели, ни капитан Суровцев, собиравший этой страшной ночью людей под огнем неприятеля, ни Виктор Чернецкий, явившийся сразу в военкомат, ни бывший начдив Петренко, арестованный в тридцать седьмом году как враг народа, ни Катерина Дементьевна, собиравшаяся вечером в театр Вахтангова — никто, никто на целом свете не знал, не мог знать и не должен был знать, что разверзлось перед ними в эти начавшиеся еще не понятыми и непонятными минутами — часы, дни, недели, месяцы и годы.

А в городе Берлине, в инкрустированном сейфе, на второй снизу полке, в сафьяновом зеленом бюваре лежало еще с марта месяца краткое почтительное, безукоризненно переведенное и оставленное без ответа Послание вождю немецкого народа от вождя советского народа: «Что касается Советского Союза, то он снова подтверждает свое согласие…»

93

Окрыленные успехом, необоримой своей силищей, которой оказалось значительно больше, чем нужно было для такого слабого противника, немцы валили на восток, подавляя с ходу всякое сопротивление и не очень оглядываясь по сторонам.

Они выстраивались в походные колонны после каждого удара и шагали по дорогам, делая привалы по своему усмотрению.

По этим же дорогам, но в обратную сторону, на запад, тащились толпы пленных, и, встречая их, молодые офицеры пробовали на них оружие, смеясь от удачи. Старшие начальники, также смеясь, толковали про нарушение конвенций о пленных и грозили пальцем. Трупы