Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

— У меня номер! — настаивал Туркин. — Я работаю вигвам! Я кидаю двенадцать томагавков через спину! Глаза завязаны! И все — в вигваме! Пойдемте, я вам покажу! Дайте мне три ножа!

Но Туркину не пришлось показывать свой номер.

Когда они подобрались к деревеньке и залегли шагах в ста, Михаил Суровцев разглядел в темноте, что часовые одеты в наши гимнастерки.

— Номер! — толкнул он локтем артиста.

— Ну и что? Они переоделись!

Туркин шепнул громче, чем можно было. От грузовика донеслось сдавленно, испуганно, но — по-русски:

— Стой! Кто идет? Стрелять буду!

— В три господа бога мать! — радостно крикнул конопатый. — Свои!

Там, возле машин, уже суетились люди, должно быть, выбежали из хат, звякали железом. И оттуда — густой, севший, немолодой голос:

— Выходи по одному! Руки поднять!

Михаил Суровцев встал, поднял руки, пошел к машинам.

Пожилой сверхсрочный старшина держал наган:

— Кто такие?

— Нас десять человек, — сказал Михаил Суровцев, не опуская рук.

— А как вам верить? Документы!

Михаил Суровцев опустил руки:

— Плохо охраняете имущество, старшина. Наш разведчик был уже тут… Всех можно было перебить, как куропаток.

— Руки! — крикнул старшина.

— Ладно… Отставить…

И своим:

— Товарищи! Выходите!

— Как выходите? Почему выходите? Я стрелять буду!

— Старшина, — спокойно сказал Михаил Суровцев, — мы пререкаемся по-глупому. Я — капитан Суровцев из штаба округа.

— А может, вы — немец переодетый?

— Какой он немец, дура-голова, — вскрикнул конопатый, который был уже возле машины.

— А мне приказано — немецкие парашютисты переодетые!

— Соси ты конскую залупу Петра Великого! — отчаянно выпалил конопатый. — Сам ты переодетый!

Старшина уже понял, что это свои, обрадовался несказанно, но фырчал для порядка:

— А вот я тебе влеплю три наряда, не посмотрю, что ты с капитаном!

— Старшина, вы давно здесь?

— Третьи сутки, товарищ капитан. Приказано ждать. Завтра-послезавтра — наше наступление… Но что-то не похоже… Орудий уже, считай, не слыхать… Бомбардировщики ихние пролетают — нас не видят…

— Что в машинах?

— Консервы… Патроны… Четыре «максима» разобранных.

— Старшина… Здесь в лесу мой отряд. Шестьдесят восемь человек. Негусто. Мы пробираемся к своим. Предлагаю вам — с нами.

— А как же приказ, товарищ капитан?

— Кто вам дал приказ?

— Майор интендантской службы Кривицкий. Я подчинюсь, конечно, товарищ капитан, сам вижу… Но вы уж там сами — с майором… Конечно, отсидеться бы можно… Консервы, сухари… Население — восемь душ… Старики, бабы… Но наступления чтой-то не видать… Как же он так прет, товарищ капитан?.. Вроде бы ему не положено так переть… А он прет… Неужто мы — того?..

— Собирайтесь, старшина. Будем пробираться к своим.

— Где ваше расположение? Тут проселок — в километре — под насыпь идет… Но бензину мало…

— Сколько хватит. Теперь у нас есть оружие, товарищ старшина! Оружие!

— Так точно, товарищ капитан! Но вы, все же… Насчет майора Кривицкого.

«Твой Кривицкий — сукин сын», — подумал Михаил Суровцев.

* * *

Люди Михаила Суровцева шли без боев, ночью, днем же хоронились в негустых болотных лесах. Грузовики пришлось бросить, имущество несли на себе и несли легко, потому что это было оружие и продовольствие. Иногда слышали канонаду, но радость была недолгой: канонада утихала, удалялась. Однако продвижение без боя, без потерь укрепляло надеждой.

Утром отряд Суровцева подошел к железной дороге — насыпь туманилась в рассвете. Михаил Суровцев приказал расположиться вдоль, приготовиться к бою — мало ли как обойдется. Над насыпью желтели неясные фонари, желтели уверенно, по-хозяйски. Оттуда же доносился мягкий стрекот движка. Конопатый с артистом поползли поближе к насыпи, исчезли в мареве, во влаге парующего болота.

Конопатый с артистом подползли к дороге и услышали металлический стук молота по рельсам, по костылям.

По гребню насыпи, хорошо видные в фонарях, двигались красноармейцы, тащили шпалы, двигались тяжко, без охоты. Конопатый, увидав своих, чуть было не вскочил от радости, но артист прижал его, шепнул отчаянно:

— Дурак… Пленные!

— Брось… Как это — пленные?..

По гребню безбоязненно шли два немца с автоматами. Навстречу им — еще четверо. Это была охрана. А что там — за насыпью — черт его знает.

День светлел, поднимался, фонари аккуратно погасли, но движок все тарахтел. Кто-то на гребне крикнул, кто-то отозвался таким же чужим криком.

Артист шепнул:

— Я сейчас, как пленный — туда… Как будто я — пленный… Узнаю…

— Сдурел? Надо капитану доложить…

Но артист, скинув ремень, проворно и неслышно пополз к насыпи и исчез — не разглядишь.

Конопатый думал. Пленные. Как это — пленные? Конопатый облизнул губы. На насыпи тащились под немыслимым грузом бойцы, красноармейцы, теперь их было видно ясно, хорошо.

Немец с автоматом (уже седьмой по подсчету) выдлинился, махнул рукой, видать, толкнул кого-то — и вдруг как пропал, как провалился.

Конопатый услышал за собою шорох, понял — свои.

«Максим» вытянулся рылом из-за кочки, конопатый увидел его боком, ухом, шевельнул пальцем над головой: тихо!

С пулеметчиками был Михаил Суровцев. Он лежал недвижно, вслушиваясь в насыпь.

— Товарищ капитан, — шепнул конопатый, — артист полез… Под видом пленного… Немец упал — я видел.

— Томагавк, — сказал Суровцев, ощущая горячащую радость.

Над тем местом, где упал немец, присели двое с автоматами.

Что там произошло?

Артист метнул нож, попал точно и, едва немец свалился, подскочил и сунул плечо под рельс, который тащили человек пятнадцать красноармейцев:

— Товарищи… Спокойнее… Рядом — наши… Сколько тут немцев? Спокойнее… Говорите тихо…

— Штук сорок, — сказал передний пленный. Потная рубашка его была порвана, рельс лежал на клоке травы, положенном на плечо.

Два немца наклонились над убитым, вскочили, закричали.

— А ты кто такой? — вдруг крикнул задний. — Ты откуда взялся?

И, выскочив из-под рельса, заорал:

— Господин офицер! Вот он! Вот он!

Немец ни черта не понял, полоснул автоматом по выскочившему, свалил.

— Товарищи! — закричал артист, отпрыгнув от рельса. — Здесь полустанок! Платформа с пушкой! Вагон!

И прыгнул с гребня.

Он упал мертвым, потому что прострочили его на лету.

И тогда неожиданно, с той стороны, из-за насыпи, откуда — Суровцеву было не видать — распороли утро ручные пулеметы. Их было три. С насыпи грохнула туда невидимая немецкая пушка, затрещал немецкий пулемет, Михаил Суровцев прислушался. Кто же там, за насыпью? Неужели свои? Но почему только три пулемета, да и те стреляют мелкими очередями?

Пленные (человек двадцать) покатились с гребня сюда, к Суровцеву, побежали, ничего не видя перед собой. За ними с криками «хальт, хальт!» кинулись два немца, строча вслед (четверо пленных упали).

— Ложись! — закричал конопатый. — Ложись, бляди!

Пленные ухнулись в траву, немцы, не