Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

Степан исчез куда-то, как провалился. Михаил Суровцев оказался на незнакомой улице среди бегущих, кричащих, ополоумевших людей. Он бросился к толпе, закрутившейся возле какого-то двухэтажного дома.

— Провода резал! — услышал он. — Провода резал!

Михаил Суровцев протолкался, увидел в зареве горящего дома небольшого человека в ватнике. Человека держали за руки, но он и не сопротивлялся.

— Пустите, — сказал он лениво, — все равно вам — хана.

— В штаб! — приказал Суровцев.

— Красноармейцы, — вдруг зычно крикнул человек в ватнике, — бросайте оружие и идите встречать доблестные германские войска! Всем будет свобода и земля! Кроме коммунистов и жидов!

И вдруг возник Федосеев.

— В крепость! В крепость!

Человек в ватнике вырвался, побежал.

«Почему в крепость? — мелькнуло в Михаиле Суровцеве. — Их надо выводить! Их надо выводить!»

По Федосеев снова исчез.

Из-за угла вырулила полуторка. Михаил Суровцев вскочил на подножку, крикнул шоферу:

— Стой!

Рядом с шофером находилась женщина. Она закричала с визгом. Из кузова кто-то ударил Михаила Суровцева, ударил поспешно, неумело, метил в голову — попал в плечо.

— В кузов! — приказал Михаил Суровцев.

Один красноармеец влетел на ходу через борт. В кузове захрипел кто-то, закричал, машина остановилась. И оттуда, из кузова:

— Товарищ военный! Товарищ военный! Это машина не военная! Она не военная! Вы не имеете права!

Плечо побаливало. Михаил Суровцев приказал красноармейцу, вскочившему на подножку:

— Объехать семьи командиров! Всех погрузить и — на Кобрин!

— А этого куда? — крикнул из кузова.

— Черт с ним! Будет тесно — скинете!

— Вы не имеете права!

Машина покатилась.

На город навалилась неожиданная тишина, как будто все, что происходило только что — пожар, беготня, машина, было какой-то непостижимой случайностью.

И вдруг опять — Федосеев:

— Миша! Приказано на провокации не поддаваться!

Плечо все еще ныло:

— Степа! Какие провокации? Началась война! Я приказал вывозить семьи!

— Я был дома! Лиды нету!

— Значит, ушла! Ее подберут!

И вдруг — стрекот пулемета, но какой-то игрушечный, не пулеметный. Михаил Суровцев узнал по звуку немецкий автомат шмайсер. Один раз он держал его в руках и даже стрелял — Павлов знакомил штабных с оружием дружественной армии. Шмайсер был один. Михаил Суровцев подумал о человеке в ватнике, который вырвался и убежал. И только он подумал, как неподалеку от догорающего дома взорвался ослепительным громом снаряд, Федосеев закричал, скрючился и упал, нелепо подвернув голову под грудь. Михаил Суровцев бросился к нему и не понял, а догадался, что Степа мертв.

Немцы расстреливали снарядами город, как мишень, — безответно, безнаказанно. Над крепостью взвилось зарево.

Небо светлело. Из-за Буга с небывалым ревом стремительно появились самолеты и, перемахнув город, исчезли в светлеющем небе.

Лейтенант в пограничном картузе вдруг вытянулся перед Михаилом Суровцевым:

— Они идут через мосты! Связи нет! Помогите!

— Кто вас прислал?

— Капитан Ершов! Они… Винтовки… Пулемет… Штук двадцать гранат… И все!

По берегу Буга рвались снаряды. Михаил Суровцев даже не почувствовал, как привык к ним за эти пять минут.

— Лейтенант! Собирайте всех, кого увидите! И — к станции! Не к вокзалу! К станции!

А через Буг деловито и без помех ехали немецкие танки. Михаил Суровцев не видел их. Он успел собрать восемнадцать человек, когда оттуда, снизу прибежал красноармеец без ремня, но — в каске:

— Танки!

Три сорокапятимиллиметровые пушки кашлянули неподалеку, еще раз кашлянули. Черный дым лениво поднялся снизу. Михаил Суровцев понимал, что надо отводить людей на Жабинку, к Кобрину. Туда, наверно, сейчас подбрасывают боеприпасы — не может быть, чтоб не подбрасывали. Надо занимать прочную, неприступную оборону. Где же авиация? Где артиллерия? Наверно там — за Кобрином. Наверно, там готовят контрудар. Лида, наверно, успела вскочить в полуторку (плечо уже почти не болело).

Он знал: под Кобрином — истребительный полк. Под Пружанами — второй, дивизия полковника Белова. Сейчас примчатся самолеты. Но он понимал также, что они могут и не примчаться.

Их могли разбомбить на площадках, на земле.

Немцы уже в Бресте, наверно, крепость окружена, а прошло всего ничего, и «мессершмитты» перемахнули через город туда, к Кобрину. Что там происходит в штабе армии? В двадцать восьмом корпусе? В сорок девятой дивизии?

Михаил Суровцев не испытывал мистического чувства к начальству. Связанная с начальством таинственная неизвестность не обнадеживала его. Он был с детства военным человеком и с детства освоил первую истину: если не я, то — никто. Поэтому он исключил естественную для всякого попавшего в беду расслабляющую надежду. Надежды не было. Михаил Суровцев знал, что никто его не выручит. Там, за спиною, ничего нет. Там, и Жабинке, полк сорок второй дивизии. Подняли его? Там пытаются прийти в себя такие же, как он, люди, они только старше званиями и дальше от границы. А он — младше. И — ближе. И — все. И ни у него, ни у них нет ни связи, ни позиций, ни планов. Потому что немцы не должны были напасть. Никак не должны были, но — напали…

Михаил Суровцев выводил своих людей вдоль Муховца. Он почему-то считал себя причастным к сорок второй дивизии, может быть, потому, что почти все его люди были оттуда. Люди эти находились вне крепости, и Михаил Суровцев думал о том, чтобы те, которые остались в казематах, продержались хотя бы два дня. Почему хотя бы два дня, он не знал и не хотел знать. Но — хотя бы два дня!

Михаил Суровцев переносил свое ощущение на других. На тех, кто был в Жабинке, в Кобрине, на тех, кто был в крепости, на тех, кто был в Минске. Он ведь пришел в себя! И они — придут. Они тоже — военные люди. И в Москве придут в себя! И тогда все укрепится и натянется и появится то, без чего не бывает войска: четкость знания.

Кудрявый зеленый берег Муховца смотрелся в тихую воду, а Брест за спиною горел и рвался снарядами. Огонь уже не был виден в раннем дне, черный дым заволакивал небо. «Мессершмитты» выныривали из дыма, расстреливали дорогу километрах в двух севернее Михаила Суровцева. И вдруг оттуда, с дороги, по проселку — две конные упряжки, должно быть, пушки сто тридцать первого артиллерийского полка. «Мессершмитт» погнался было за ними, но вдруг взмыл в небо, как отвалился. И только он взмыл — из-за поворота речки затарахтели чужие пулеметы. Как они там оказались, Михаил Суровцев не понял, да и некогда было понимать.

Пушки развернулись как-то враз, лихо, как на учениях — когда успели отцепить