Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

Немцы катились весело, беззаботно и даже беззлобно, с удивлением разворачиваясь в боевые порядки, с удивлением принимая бой, и деловито хоронили своих немногих мертвецов вдоль дорог с почестями, воздвигая кресты и надевая на эти кресты каски.

«Мессершмитты» шквалами проносились над колоннами войск рейха, обгоняя и кивая крыльями. Солдаты махали им вслед. Танки ревели впереди, и моторный рев все удалялся и удалялся на восток.

Русских самолетов не было, русские танки подскакивали от снаряда, выпущенного в упор, как игрушечные.

Немцы валили, горланя песни и не заботясь о том, что у них остается сбоку — в дремучих русских лесах. Победоносные ударные соединения вермахта не занимались остатками разбитой Красной Армии.

Михаил Суровцев после разгрома под Жабинкой вел свой отряд лесом уже двенадцатый день.

Командиром этого нечаянного отряда все, не сговариваясь, признавали капитана Суровцева, может быть, потому, что он был из штаба округа, а может быть, по другой причине — неясной, необъяснимой, — когда вдруг ввиду неизбежной смерти сам по себе возникает вожак, и всем кажется, что он лучше всех знает, как эту смерть, по крайней мере, отдалить.

Четвертая армия отступала, должно быть, на Барановичи.

Михаил Суровцев оказался южнее, в заболоченном лесу. Восемнадцать красноармейцев, которых он вывел из Бреста, и четыре артиллериста, оставшихся после утреннего — двадцать второго июня — боя с танками, подбодренные и объединенные тем, что остались живы, были его войском. И еще к войску пристал артист московской эстрады Туркин, гастролировавший в Бресте.

Ночью четвертого дня в лесу послышался тщательно скрываемый хруст валежника под множеством ног. Светлая ночь уже кончалась, Михаил Суровцев понимал, что это свои, и, заметив испуганные пистолеты в руках своих спутников, впервые за все эти дни улыбнулся.

Он пошел на хруст и шагах в двухстах увидел сизые, туманные, неточные в предрассветном полумраке осторожно влекущиеся усталые фигуры.

— Кто командир? — негромко спросил Михаил Суровцев.

Командира в толпе не было. Чем жили эти люди, как шли — они, должно быть, и сами не понимали. Война гремела, горела, убивала рядом — на дорогах, а здесь, в непроходимом лесу, был затишок и всем хотелось, чтобы никуда из него не надо было идти, и только голод толкал куда-то в смерть, в безнадежность.

Из толпы выбрался заросший человек в мятой, рваной гимнастерке. Михаил Суровцев узнал его: это был подполковник из штаба двадцать седьмой дивизии.

— А… Михаил Сергеевич, — устало и рассеянно сказал подполковник.

— Сколько командиров в отряде?

— Двенадцать… Какой там отряд… Сбились в кучу, кто откуда…

— Так нельзя, Владимир Иванович. Так мы пропадем. Рассредоточьте командиров над взводами.

— Над какими там взводами, — махнул рукой подполковник, и Суровцев увидел, что левая рука его обвязана грязной тряпкой.

— Над двенадцатью взводами! — жестко приказал Михаил Суровцев.

— По пять человек на взвод?..

— А хоть по одному! Выполняйте!

— Товарищ капитан! — вдруг бросился к нему молоденький лейтенант (кубики на воротнике уже можно было рассмотреть в утреннем свете). — Вы меня не помните?

— Лейтенант! Назначаю вас своим заместителем.

Лейтенант вытянулся, горя готовностью:

— Товарищ капитан! Имею два партийных билета, снятые с убитых командиров!

Суровцев вдумался в слова, понял, кивнул:

— Хорошо… Соединимся с войсками — отдадите…

Красноармейцы сидели, раскорячив ноги, уперев локти в колени, положив тяжелые головы на плохо схватившиеся кисти рук.

Суровцев подошел ближе. Кто-то увидел его, поднялся недоуменно, бессмысленно.

— Разведчики, саперы, связисты! — вызвал Михаил Суровцев и спросил у ближнего красноармейца:

— Где винтовка?

— Толку в ней… — опустил голову красноармеец — Патронов нет.

— Лейтенант! Постройте отряд…

Разведчики, саперы, связисты — общим числом пятьдесят девять человек — подошли к Михаилу Суровцеву насупясь, но с какой-то надеждой в просящих глазах.

Постепенно, удивленно, не веря самим своим движениям, как выздоравливающие после смертельной болезни, выстраивались безоружные, голодные, заросшие, грязные люди.

Михаил Суровцев ждал.

Наконец, лейтенант детски-молодцевато подлетел к нему, кинул негнущуюся ладонь к новенькой пилотке.

Нечаянный отряд хмуро ждал слова нечаянного командира.

— Слышите? — протянул руку в сторону шоссе Михаил Суровцев.

— Не первый день слышим, — выдохнул кто-то из неровного строя.

— Немцы увлечены своей победой, — Суровцев сделал вид, что не слышит выдоха. — Они рвутся вперед. Еще неделю, десять дней они не будут обращать на нас внимания.

Слова его производили свое действие. Строй становился внимательнее и — послушнее, он чувствовал это.

Вид этих измученных людей — уже не солдат, уже толпы, сбитой страхом в кучу, преображался от его слов. Они ждали, значит, они уже становились войском.

Михаил Суровцев одернул китель:

— За это время мы должны пробиться к нашим частям. Мы будем нападать только на небольшие немецкие группы. Таких групп на дорогах — все больше. Основные силы уходят вперед. Нам нужно оружие и продовольствие. Первый рейд совершат добровольцы… Нас в отряде шестьдесят восемь человек. У нас — сорок две винтовки. От первого рейда зависит многое. Нужно десять человек… Добровольцев… Кто со мной?

Добровольцы нехотя поднимались, подходили к Суровцеву.

99

Артист московской эстрады Туркин научился стрелять из дегтяревского пулемета враз, но стрелять было нечем. Диск опустел еще под Жабинкой. Ручных пулеметов в отряде было три и все — пустые. Конопатый наводчик разбитой гаубицы обещал артисту показать, как заряжают диск, когда есть патроны. А где они, патроны?

Сам конопатый прижимал к животу заткнутый за ремень пустой парабеллум, добытый утром двадцать второго июня в смертельной драке. Он обрадовался, узнав, что в парабеллум идут те же патроны, что и в автомат. Он был уверен, что немецкий автомат-то уж наверняка добудет. И вынет патроны. И зарядит немецкий пистолет. После драки на дороге, когда он окостенел, ополоумел от крови, конопатый наводчик как-то притишился, стал понятливее. Михаилу Суровцеву казалось, парень догадывается, что надо делать, — и без команды.

Десять человек таились под невысокой гатью, не зная, что́ там за нею в черной непроглядности леса. Они ждали одиннадцатого — артиста Туркина.

Михаил Суровцев, закрыв глаза, сопоставлял в памяти карту — кажется (если они не сбились), здесь должна быть шоссейная дорога. Но он ошибся. Дороги не было, а был проселок. Туркин вернулся, доложил: какая-то деревенька домов на пять, а в ней — два фургона, с чем — неясно. Немцев видел только троих, возле машин. А сколько в хатах — черт их знает. Но дело в том, что машины наши — «зисы», пятитонки.

— Немцев снять ножами, — сказал Михаил Суровцев и покосился на Туркина. — Вы останетесь… Спасибо…

— Как — останусь? А нож? У меня же номер!

— Какой