Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

— Вы не смеете меня вешать! Я — офицер!

Михаил Суровцев немного понимал по-немецки. То, что майор Фейгин легко болтает на этом языке, казалось капитану естественным: еврей, как он считал, не может не знать немецкого языка.

— Вы — болван, — дружелюбно сказал майор немцу. — Я вас повешу вверх ногами.

Самолеты отбомбились, улетели. В потрескивающей тишине немец стал говорить все, что он знает и думает о наступлении Второй немецкой армии…

100

Бомба рванула переднюю полуторку, задняя, которая шла за фургоном, ухнулась передком во что-то и загорелась. Из кузова слетели люди и побежали куда-то.

Воропаев бежал один, как заколдованный, как недоступный для смерти.

Он вбежал в лес, цепляясь за ветки, обламывая сучья, и, потеряв силы, упал.

Двенадцатый день подходил к концу, но было светло, и, когда схлынули с чистого неба эти непостижимые «мессершмитты», стало тихо, и в тишине отчаянно залилась сумасшедшая птаха.

Воропаев приходил в себя.

Надо идти. Надо идти, пока темнеет. Ночью можно уйти далеко, ночью они, кажется, не летают. Он встал, справил малую нужду и пошел сквозь деревья, на восток, туда, куда ехали еще утром две полуторки и радиофургон.

Часа через три он вышел из леса. Впереди, на бугре, стоял нетронутый фольварк, наверное, какой-то совхоз. Воропаев вошел в распахнутые ворота и снова ничего не понял. За длинным столом (доски на вкопанных бревнах) сидели красноармейцы (пять человек) и мирно ели из большого закопченного казана — тянулись ложками, подставляли под ложки корочку хлеба. Они посмотрели на Воропаева равнодушно, будто знали его всю жизнь. Один, с краю, даже шевельнулся на лавке — садись, мол, капитан. Он, как в полусне, сел и увидел возле крыльца рогожу, из-под которой торчали голубые мертвые ноги. Красноармеец потянулся к казану, сказал, извлекая густое пахучее варево:

— Немцам жратву берегла… Сука старая… Ешь, капитан, не боись…

«А где взяли рогожу?» — чуть было не спросил ни к селу ни к городу Воропаев и почувствовал, что его тошнит, что он не может оторвать глаз от голубых растоптанных ног.

— Что вы собираетесь делать? — спросил он, сдавив зубы.

— Спать лягим, — сказал красноармеец, лизнув корочку.

Тошнота вмиг оставила Воропаева:

— А немцы?..

— И немцы — люди…

И вдруг, устало:

— Не боись, капитан… Сичас уйдем… Знать бы — куда…

Вздорная, никому не нужная планшетка Воропаева оказалась на столе, он расстегнул ее, но карту было не видать.

— Темно, — пояснил красноармеец, — только что ложкой рот найти…

С той стороны стола кто-то протянул фонарик. Воропаев взял этот фонарик, лизнул огоньком по давшему, увидел на петличках следы кубиков:

— Плохо содрали знаки различия, лейтенант, не поверят…

И — огоньком по карте.

— Поверят, — лениво сказал владелец фонарика, и с той стороны стола, рядом с ним, загорелась спичка, пыхнула самокрутка, осветив заросшее пожилое лицо.

«Сдаются в плен», — ударило Воропаева остро в мозг. Он осмотрелся в темноте и увидел только три винтовки — мосинские, образца девяносто первого года. Может быть, у этого лейтенанта без кубиков — пистолет? Или наган? Сдаются в плен, сдаются в плен, что же делать? Сейчас они его — под рогожу. Спросить: какой части? Зачем?

— Кто со мною? — спросил Воропаев. — Я знаю дорогу.

За столом помолчали. Красноармеец рядом скрутил цигарку в темноте, чиркнул спичкой, затянулся, вытер подолом гимнастерки ложку, положил рядом с планшеткой:

— Покурим — пойдем… Ты кушай, капитан, кушай.

Воропаев взял ложку, черпнул со дна остатки месива — пшено, свинина или курятина, картошка — все холодное, соленое, но ел без брезгливости: голодал уже третьи сутки.

— Ну? — спросил лейтенант без кубиков. — Выходи строиться, товарищ капитан?

— Из какой вы части? — спросил Воропаев.

— Военная тайна. Но вам — адъютанту командующего — могу доложить…

— Откуда вы меня знаете? — спросил Воропаев и почувствовал, что испугался.

— Не бойтесь… Пошли…

Пять человек (Воропаев шестой) усталых, насытившихся обильной пищей, поплелись гурьбою из ворот фольварка вниз, к ручью, за которым непроницаемо чернел лес.

Воропаев боялся своих спутников. Ему казалось, что этот лейтенант, содравший с себя кубари, одним своим видом постоянно намекает, что надо сдаваться в плен. Может быть, он заслан немцами? Ужас цепенил неумелую голову Воропаева. Может быть, все они пятеро, делая вид, что подчиняются старшему по званию капитану Воропаеву, на самом деле ведут и его в плен? Но они движутся на восток! Движутся медленно, как бы нехотя, но движутся. А на самом деле командует ими этот неразговорчивый лейтенант. Он о чем-то шушукается с ними. И двое из них — явные уголовники или даже враги народа (кулацкие сыновья!) принесли откуда-то окорок и каравай белого хлеба!

Днем они отлеживались в буреломе, но Воропаев старался не спать. Ему казалось, что во сне его зарежут.

Ночью Воропаев услышал сквозь мутное сознание разговор:

— У немцев броня тридцать миллиметров, пушка семьдесят пять…

— Откуда вам это известно? — узнал Воропаев насмешливый голос лейтенанта. — Откуда вам известно вооружение противника?

— Мне и наше известно… Пятнадцать миллиметров броня… Пальцем проткнешь… Немцы на керосине, а мы — на бензине! Что лучше загорается от снаряда?

— Мне кажется, вы устраиваете панику…

— Панику?! А кто кубики сдирал?

— Вас это не касается.

— Меня все касается, шкура!..

Воропаеву казалось, что все это ему снится. Кошмарный сон лишил его сознания, ему показалось, он слышал щелчок выстрела, но — показалось, и он провалился в небытие.

Его разбудил добрый голос лейтенанта.

— Вы замучаете себя, — сказал лейтенант добродушно, и Воропаев в полусне увидел на его воротнике кубики. Когда он их успел надеть? Зачем?

— Моя фамилия — младший политрук Трипольский, — продолжал лейтенант, — а вас я знаю — вы капитан Воропаев, адъютант Павлова.

Воропаев смотрел на него устало, угрюмо. Ну — адъютант, ну — капитан. Дальше что? Он зачем-то покосился— посчитать людей. Но побоялся считать.

— Поздравляю вас, — неприязненно кивнул на кубики Воропаев и заставил себя улыбнуться сквозь страх.

— Вы знаете, что Павлов расстрелян?

— Какой Павлов? — не понял Воропаев.

— Командующий.

— Как расстрелян? Немцы?.. Когда?..

— Не немцы. Ворошилов.

— Вы эту агитацию бросьте! — подскочил Воропаев. — Вы понимаете, что вы говорите? Я теперь понимаю! Вы…

— Да ладно… Понимаю, не понимаю… Ворошилов приказал… Как предателя…

— Павлов? — скривился улыбкой ужаса Воропаев и даже отмахнулся. — Да вы что? Герой Советского Союза! Три ордена Ленина! Два ордена Красного Знамени! Да вы что?!

— Предатель, — с каким-то облегчительным сверхзнанием, с каким-то мелочным удовлетворением кивнул Трипольский. — Теперь мне многое