Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

— На Карла Яковлевича не писала… Истинный Бог! На мужа родного писала, на Карла Яковлевича — нет… На пятерых написала, на него — нет…

Юлия Семеновна начала понимать. Она почувствовала какой-то озноб и тошноту. Это было омерзение.

Соседка перекрестилась:

— Господи! Господи… Теперь же они все вернутся, вернутся… Они все припомнят, все! А я ж не виновата! Мне велели — я писала…

— Кто велел? — с омерзением спросила Юлия Семеновна.

— Энкавэдэ велело, будь она проклята, энкавэдэ! — закричала, надрывая голос Софья Васильевна, и, вскочив, замахала кулаками над распатланной головой:

— Будь они прокляты! Будь они прокляты!

Юлия Семеновна, наконец, пришла в себя, села за стол и сказала тихо:

— Не врите… Никто вам не велел…

Софья Васильевна, как подкошенная, рухнула на стул. Мебель скрипнула. Софья Васильевна забормотала тихо, расширив до исступления водянистые глаза:

— А они принимали! И еще спасибо говорили! Патриоткой называли! Талоны давали! А теперь драпают? Драпают, а я — тут? Ну ничего, ничего! И их догонят!.. В топках сожгут их, в топках! Звезды вырежут! И солью, солью!

— Перестаньте, — гадливо поморщилась Иванова.

Софья Васильевна потянулась к ней:

— Не выдавайте немцам! Я в Карле Яковлевиче не виновата! Он вернется, он — немец, ему поверят! Не выдавайте, Юлия Семеновна!

— Уходите, — сказала Иванова.

Софья Васильевна вздохнула, поднялась и пошла к двери. У двери обернулась:

— Открыто у вас… Ждете? Не выдавайте, соседка, не выдавайте. Я отслужу… У меня — золотишко… Не пожалею… Я Карла Яковлевича всегда любила… Не выдавайте…

— Убирайтесь! — истерически закричала Юлия Семеновна и, упав на руки, зарыдала.

Софья Васильевна постояла, подумала и вышла, тихо затворив дверь…

* * *

Павел Кордин по всемогуществу Рыбина назначался главным инженером разворачивающегося за Уралом танкового завода. Начальником завода назначался Лановой, которого Павел Кордин не знал. Говорили, Лановой жесток и мстителен.

Павел Кордин решил вывезти Юлию Семеновну с Лаурой из Москвы.

На Молчановке Юлия Семеновна рассказала ему о соседке. Что делать?

— Ее надо убить, — сказал Кордин.

— Как убить? — вздела брови Юлия Семеновна.

— Не знаю… Утюгом, топором… Не знаю.

Иванова нервно рассмеялась:

— Разве что топором…

— Юля, — повторил Кордин, — такого врага, как эта мерзавка, у тебя еще не было. Я ее видел — она тебя погубит…

— Какие глупости, Павел! Я в партии с двенадцатого года! А эта мерзкая тварь…

— Перестань, Юля. Когда ты начнешь понимать, что это не имеет никакого значения? Личные счеты — вот что имеет значение!

И снова, как всегда, когда она говорила с ним, Юлия Семеновна чувствовала свое непостижимое превосходство. Как будто тайна речи сказанной заключалась в речи утаенной. «При чем здесь мой стаж?» — глумилось утаенное слово над сказанным, и она сама себе удивлялась, как гимназически честно звучали ее слова, отражавшие-совсем не то, что она думала.

— Ты с ума сошел! — воскликнула Иванова. — Какие у меня могут быть счеты с этой гадиной?

— Какие? Страшные, Юля! Она проболталась тебе — и никогда этого тебе не простит. Она напишет, что ты ждала немцев, что ты — диверсантка, шпионка, черт, дьявол! И ей поверят! Потому что захотят верить! А тебе не поверят, потому что ты не ждала немцев и не была шпионкой! Тебе припомнят мужа, врага народа… Даже припоминать не будут…

— Павел, ты все-таки сошел с ума…

— Пускай я сошел с ума, — заторопился Кордин. — Я должен эвакуироваться с оборудованием… Поедем со мною… Это ни к чему тебя не обязывает… Мне будет спокойнее, если ты поедешь…

Она усмехнулась:

— Что я там буду делать?

Радость вспыхнула на лице Павла Кордина:

— Юленька! Мы будем работать!..

На следующий день, часа через два после бомбежки, Павел Кордин примчался на Молчановку. Угол дома был обвален. Лестница была цела. На площадке второго этажа, придавленная балкой, лежала Софья Васильевна. Павел Кордин бросился поднимать балку, но увидел, что Софья Васильевна мертва. Он кинулся на третий этаж — дверь была открыта, и то, что она была открыта, напугало его вдвойне.

— Юля! Юля! — закричал он, пробираясь сквозь еще не осевшую пыль. Ноги его крошили осыпавшийся потолок…

Юлия Семеновна стояла у выбитого взрывной волной окна, куталась в платок.

— Юля! — бросился к ней Кордин и прижал ее к себе. — Юля…

Она уткнулась головою в его плечо, не разнимая сложенных рук.

— Видишь, — бормотал он, — видишь…

Она не поднимала головы.

— Вот видишь, — бессмысленно бормотал Кордин.

Вошла Лаура:

— Опять обнимаетесь?

Они рассмеялись.

— Вы были дома? — спросил Кордин.

— Нет, мы только сейчас пришли.

— Юля, она погибла… Я думал — она еще жива, но она…

Когда Юлия Семеновна с Лаурой подбежали к дому, у которого вывалился угол на все четыре этажа, она почему-то подумала прежде всего о Софье Васильевне. Бомба попала в ее квартиру. Софья Васильевна лежала на обнажившейся лестнице второго этажа, придавленная балкой. Юлия Семеновна ухватилась за балку и увидела мертвое лицо соседки.

— Мама! — закричала Лаура.

— Пойдем, — приказала Юлия Семеновна, мешая Лауре видеть убитую.

— Ты видел ее?

— Я пытался стащить с нее балку, — опустил голову Кордин, — но она уже не дышала…

— Ты же хотел ее убить, — спокойно сказала Юлия Семеновна.

— Что ты говоришь! — закричал Кордин. — Она же тогда была жива! Что ты сравниваешь?! А теперь она там — лежит… Ты видела ее?

— Да, — твердо сказала Юлия Семеновна.

Кордин прижал к себе Лауру. И вдруг строго, даже жестко:

— Но Лауру ты обязана отпустить со мной.

— Хорошо. До завтра я ее соберу…

— До завтра?! Сейчас! Немедленно!

102

Девятнадцатого октября Коба как будто опомнился, пришел в себя.

На афишных местах появилось желтоватое, наспех напечатанное Постановление Государственного Комитета Обороны:

«Сим объявляется, что оборона столицы на рубежах, отстоящих на 100–120 километров западнее Москвы, поручена командующему Западным фронтом генералу армии т. Жукову, а на начальника гарнизона гор. Москвы генерал-лейтенанта тов. Артемьева возложена оборона Москвы на ее подступах.

В целях тылового обеспечения Москвы и укрепления тыла войск, защищающих Москву, а также в целях пресечения подрывной деятельности шпионов, диверсантов и других агентов немецкого фашизма…

…Ввести с 20 октября 1941 г. в городе Москве и прилегающих к городу районах осадное положение…

…Нарушителей порядка немедля привлекать к ответственности с передачей суду Военного Трибунала, а провокаторов, шпионов и прочих агентов врага, призывающих к нарушению порядка, расстреливать на месте…»

Это было первое с начала войны сжатие железной руки.

Четыре месяца непонятное, нелепое, никак не могущее быть наступление немцев, даже не наступление, а какое-то беспощадное накатывание фашистских орд, гитлеровских головорезов — вопреки пониманию, вопреки смыслу, поглощало огромные пространства