Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

У Иванова на душе было муторно. Он чувствовал — происходит что-то тяжелое, опасное, неведомое. Делать ему в кривошеевской роте было нечего. Но тяжелое затишье обрушилось на него тем самым страхом, который он отчаянно давил в себе. Нет, он считал, что оставить Кривошеева сейчас было бы подло, хотя сидеть здесь не имело смысла. «Может, донесение написать, — подумал он. — Для сводки Совинформбюро… Как Сидоренко взял пленного…»

Кривошеев перебил его мысли:

— А все же интересно, Ваня… Может, допросить?

— Пойдем, — охотно отозвался Иванов и встал.

— Как это пойдем? — сказал Кривошеев. — С тебя, Ваня, политик, как с дерьма пуля…

Иванов сказал:

— Ну, ты не ходи, я пойду, я — не командир.

— И ты не пойдешь!

Иванов посмотрел в конец окопа. Там стояла кучка бойцов, рассматривая фашиста.

— Славяне, — досадливо сказал Кривошеев, — как на митинг собрались… Ну, чего они пялятся? Если бы наш в плен попал — немцы б не пялились, это точно. Давно б уже пришили… Ну, пойдем, х… с ним.

Кривошеев встал, заправил за ремень гимнастерку, надвинул фуражку построже и шагнул к кучке.

Увидев приближающегося командира, красноармейцы с ленивой почтительностью расступились.

Он подошел к пленному сзади и увидел хорошо подстриженную пареньковую голову на тонкой шейке и два розовых ушка. Пленный сообразил, что кто-то идет, и вскочил, вытянув руки почти до колен. Лицо его было бледным, глаза голубые, нос с горбинкой. Но Кривошеев обратил внимание первым делом на четкий пробор — паренек был причесан, как на именинах.

Красноармейцы старались не шевелиться. Кривошеев, не желая разглядывать пленного, важно приказал Иванову;

— Допросите.

И сел на накопанную землю.

Пленный не шевелился. Иванов посмотрел на Кривошеева, подумал — садиться ему или нет и, не садясь, спросил, соблюдая значительность:

— Вельхс регимент?[2]

С неожиданной бодростью пленный откричался, и из этого крика Иванов понял, что перед ним — Пауль фон Трауберг.

— Ире намэ ист Пауль фон Трауберг?[3] — переспросил Иванов. — Габен зи…

Пленный выпучился. Чувствовалось, что он рад был ответить на любой вопрос.

«Что-то я не о том его спрашиваю», — подумал Иванов и снова вспомнил отчима, которого вспоминал теперь часто. Отчим рассказывал ему о Тельмане, о рабочем классе Германии. Этот щуплый парнишка в толстом мундирчике из какой-то зеленой дерюги был непосредственно оттуда, где находился Тельман. Но там был и Гитлер, о котором отчим рассказывал тоже, но обязательно с лютой ненавистью, предсказывая, что рабочий класс Германии не будет воевать со страной Советов. А парнишка этот прошагал с гитлеровскими полчищами полстраны и оказался здесь, перед Ивановым, который допрашивает его, сам не зная о чем.

— Зи зинд барон? — спросил Иванов.

— Яволь, гер официр! — еще больше вытянулся пленный и почему-то покраснел.

— Он — барон, — улыбнулся Иванов Кривошееву.

— Брешет, — тихо заметил Сидоренко, — какой он барон? У него лычки простые.

— От такое говно — барон? — спросил Кривошеев.

Бойцы засмеялись.

Пленный улыбнулся тоже, сколько позволяло ему положение.

— А он — фашист? — спросил Гуркин.

— Зинд зи наци? — перевел Иванов.

Барон Пауль фон Трауберг сжался, и лицо его потемнело. Иванов никогда еще не видел, чтобы лицо могло так внезапно темнеть. Губы пленного приоткрылись как-то сами по себе, он облизнул их, и Иванов увидел, как на его лбу, под чистой прической, появились капли пота.

— Майн герр, — сказал пленный тихим, непослушным голосом, — их бин кайн наци… Кайн наци[4], майн герр…

И, заметавшись глазами, полными ужаса, лихорадочно пытался прочесть на чужих лицах — верят ли ему.

— Не фашист, — сказал Иванов Кривошееву, — по-моему, не врет.

— Нет — фашист! — отчаянно крикнул пленный, мотая головой. — Нет — фашист!

Красноармейцы рассмеялись снова.

— Разберутся, — сказал Кривошеев холодно.

Иванов спросил:

— Унд ирэ фатер?[5]

— Майн фатер…[6]

И барон выпалил короткую страстную речь, из которой Иванов уяснил, что фатер у него — профессор, а чего именно профессор, понять не мог.

— Отец у него профессор, а чего — не понимаю.

— Может — кислых щей? — подбавил кто-то.

— Отставить разговорчики! — огрызнулся Кривошеев. — Как это ты не понимаешь? Окольно спроси!

Иванов матюгнулся и сказал:

— Парле ву франсэ?[7]

— Уи, месье![8] — обрадовался барон.

— Вотр пэр эт-иль профессор?[9]

— Уи, месье![10]

И дальше пошел опять тарахтеть, выбиваясь из пределов французского языка, доступных Иванову. Иванов мучительно хватался за полузнакомые слова и вдруг уцепился.

— Профессор музыки, — облегченно вздохнул Иванов.

— Барон, профессор музыки, рядовой, — пробурчал Сидоренко, — чего он заливает, товарищ лейтенант?

— Разберутся, — повторил Кривошеев и глянул на Иванова. — Ты спроси, как он в клуне оказался и где его часть. Почему — тихо?

— Еще чего захотел… Ты думаешь, я знаю, как спросить?

— А ты поднатужься, Ваня, вспомни…

— У э вотр… вотр?.. Варум зи бляйбен алляйн… Ви ист ирэ регимент?[11]

Пленный снова вытянулся и охотно что-то отрапортовал.

— Похоже, что они отступают, — с сомнением сказал Иванов Кривошееву.

Красноармейцы оживились:

— Отступают? Брешет! Пришить его надо, гада! Это они его оставили яйца нам морочить! Чего они вдруг отступают?!

— Тихо! — крикнул Кривошеев. — Ваня, спроси еще раз, Ваня, подумай…

Иванов спросил:

— Регимент марширт цурюк нах Дойчланд?[12]

Пленный покачал головой:

— Найн, майн герр.[13]

И снова затарахтел, повторив два раза слово «дислокацион».

— Передислоцируются, — сказал Иванов.

Кривошеев посмотрел на часы:

— Где этот Чернецкий, сволочь… Ну, ладно… По-немецки погуторили, по-французски тоже… Какие ты еще языки знаешь, Ваня? Спроси у него по-испански — баба у него есть?

Теперь бойцы рассмеялись в охотку. Пленный не понимал, что происходит, но чувствовал, что зла ему пока не предвидится. Он улыбнулся, порозовел, как-то выполз из страха и выпалил истово:

— Гитлер капут!

— Наконец-то! — сказал Кривошеев и встал. — Скоро за ним приедут… Сидоренко! Накормить.

— Товарищ лейтенант, — достойно возразил старшина, — с чего кормить-то? С какого котелка? Как же можно — с одного котелка с ним?

— С консервной банки накорми! — насупился Кривошеев.

— Так что — котелок вымоем! — сказал сержант Лягушкин, и глаза его светились такой охотой покормить этого плюгавого барона, что Кривошеев махнул рукой и ушел.

Иванов пошел за ним.

— Славяне, — сказал Кривошеев, — да, скажу я тебе, Ваня… Ты хоть у одного из них зло на морде видел?.. Что это, Ваня? Ну хоть бы кто-нибудь, а? Смотрят, как на цирк, и улыбаются. Да попадись ты этому музыканту— что бы он с тобою сделал!.. Ах, говнюки, ах, славяне! Ваня, что-то ожидается… Если этот барон не брешет…

— Не брешет. По-моему,