Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

— Чтоб там ни осталось — лишь бы не сбрехал… Отошли, значит… Дислокация… Ваня, куда же они отошли? И почему его бросили?

— Я не понял… Но ты знаешь — как бы он сам не остался. Видишь — какой вояка.

— Думаешь, в плен захотел? Чудак.

— Почему?

— Пришьют его, это точно…

— Нет, Петя, не пришьют… Нашим пленные — во как нужны.

— Зачем?

— Американцам показывать, что мы немцев в плен берем и не расстреливаем. Гитлер расстреливает, а мы — нет… А главное — в плен берем, значит, воюем, наступаем…

Кривошеев вздохнул:

— Наступаем… а то они — дураки, американцы…

Опустил голову, подумал, нехотя обернулся туда, где кормили пленного, ляснул руками по ляжкам:

— Ну, видал?! Погляди на них! Митинг устроили!

— Но ты же сам приказал — накормить.

— Но накормить же, Ваничка …б твою мать! Ну, накорми, вымой котелок, а лучше выкинь и все! Неприятель же! Немецко-фашистский оккупант! Злейший враг человечества! Гитлеровская сволочь! Он же полстраны нашей потоптал, он же столько баб измордовал, детей танками давил!

— Ну, не он же — лично…

— Да срал я на его личность! Где там в нем личность! Нет, Ваня! Я не могу на это смотреть! Они же — все! — с оккупированной территории! Там же ихних матерей замучили! Смотри, что они делают, патриоты засранные! Сходи, наведи порядок…

Барона кормили шумно.

Иванову показалось, что рота играет в какую-то детскую игру, набивая пленного едой и ожидая — сколько сожрет.

Барон Пауль фон Трауберг глотал послушно. Он глотал дисциплинированно, как и полагается хорошему пленному, над которым начальник всякий и всякому надо подчиняться. Он не смел отказываться.

Иванов появился, когда Лягушкин подкладывал в котелок позавчерашнюю перловку, слипшуюся, синюю и холодную.

Увидев Иванова, пленный вскочил, давясь и пытаясь вогнать в узенькую шейку все, чем были набиты щеки. В глазах барона стояли слезы беспомощности.

— Может быть, хватит? — строго спросил Иванов у Лягушкина.

— Товарищ младший политрук, — осклабился Лягушкин, — шрапнель все равно — выкидать! А все же интересно: сколько может заглотать человек? Немец своих не кормит — это ясно.

— Как не кормит?

— А чтоб злее были. Отчего они звери? Оттого, что некормленые…

Пленный заглотал содержимое щек и посмотрел на Иванова по-собачьи преданно.

— Теперь нехай закурит, — сказал Сидоренко, разглядывая барона испытательно, — сверни ему, Лягушкин.

Лягушкин не спеша свернул цигарку, склеил языком, прикурил от трута и, оторвав мокрый початок, сунул цигарку в рот барону. Пленный замотал головой:

— Найн, трэ мэрси, же не фюм па… Раухэ нихьт…[14]

— Кури, кури, — подбодрил Лягушкин, — кури, барон, не бойся… Это — самосад, понял?

Барон смотрел на Иванова жалобно.

— Отстаньте от него, — сказал Иванов.

— Отставить! — приказал Сидоренко.

Но пленный, должно быть, решил, что насчет курева здесь так же строго, как и насчет еды, и с испуганным отвращением потянул в себя тяжелый убийственный дым. Он даже не закашлялся, а захрипел, скрючившись, как от удушья. При этом он сжимал пальцами цигарку, будто держался за нее, чтобы не свалиться.

Теперь уже засмеялся в голос и Сидоренко.

— Может, хватит? — повторил Иванов.

— Дак порода у них какая? — благодушно растянул в улыбке и без того широкую рожу Лягушкин. — Слышь! Фриц! Кидай цигарку к трепаной матери.

Барон пытался улыбаться сквозь слезы, сквозь хрип — у него ничего не выходило.

— Наш самосад кого хочешь высадит! — крикнул Гуркин. — Гляди, фашист!

Он затянулся, остановил дыхание и зачастил скороговорку:

— Пошла баба в лес, нарубила дров, затопила печь, пошел дым!

И выдохнул густым клубом дыма, как фокусник. Пленный изумленно разжимал глаза, полные слез, слезы катились по его худенькому личику, он отхрипелся и стал кашлять.

— О-о-о, — простонал он, — унмэглих… унмэглих…[15]

— Иприт! — пояснил Гуркин. — Газ фосген!

Изо рта у него все еще плыли остатки дыма.

— Все, хлопцы, — строго сказал Сидоренко.

Пленный уже дышал.

— Разрешите обратиться, младший политрук, — сказал Лягушкин.

— Ну?

— Вот мы ему объясняли, что зря они с нами воюют, но объяснить не смогли. Может, вы объясните?

— Ему в штабе объяснят, — сказал Иванов.

— А вы все же спросите у него…

— Да ну его в жопу, — сказал Иванов, — скорей бы за ним приехали!

— Все же, пока не приехали…

Иванов присел и сказал пленному:

— Ассэе-ву…[16]

Пленный сел, как подрубленный.

— Габен зи этвас загэн?[17]

Немецкий язык Иванова, вероятно, показался барону Паулю фон Траубергу несколько тяжеловатым, ему, вероятно, показалось также, что герр официр более силен во французском. Поэтому он просительно улыбнулся и заговорил именно на этом языке, повторяя несколько раз слово «призонье».

Иванов ни черта не понял, барон высыпал снова новой очередью.

— Вит! — остановил Иванов. — Парле вит!

Изумление снова отразилось на порозовевшей кукольной мордочке пленного. Он посмотрел на Иванова и, вздохнув, вдруг выпалил сказанные слова с быстротою, за которой не поспевал сам.

— Тьфу, — плюнул Иванов, — лантеман, лантеман! Нихт зо шпет, то есть лангзам[18], чтоб ты пропал!

И махнул рукой.

Красноармейцы насторожились. Пленный подумал и сказал тихо и робко:

— Месье офисье… Сюи-ж призонье?

— Уи[19],— обнадеживающе ответил Иванов, копаясь в памяти, что такое «призонье», чтоб он сдох… Знакомое слово… И на всякий случай подбодрил: призонье, призонье, не боись…

— Мэ во зольда[20],— начал было и вовсе удивившись барон, но в окоп впрыгнул запыхавшийся Чернецкий с выпученными глазами:

— Где пленный?

Барон вскочил инстинктивно, и на лице его возникло жалобное недоумение.

— Допросили? — мрачно спросил Чернецкий, посмотрев на пленного с холодной жестокостью.

— Допросили, — сказал Иванов.

— Ну?

— Говорит — Гитлер капут.

— Очень важные сведения, — еще мрачнее сказал Чернецкий и скомандовал незнакомому парню, спрыгнувшему в окоп вместе с ним: — Отведи…

И, глянув на Иванова, сказал:

— Могу довезти — у меня «виллис».

— Я еще тут покручусь, — ответил Иванов.

Чернецкий кивнул, выпрыгнул и побежал к машине.

— Чернецкий! — крикнул вслед Иванов. — Что такое «призонье»?

— Пленник, по-французски! — кинул Чернецкий на бегу.

— Вспомнил! Мерси!

107

Лягушкин был ловок, за что бы ни взялся. Кривошеев сделал его ротным поваром, хотя по штату роте и не полагалась такая единица.

Лягушкин сидел на пне, расставив ноги по-бабьи, и чистил картошку. Чистил он ее быстро. Картошка летела в ведро беленькая. Картофельное задичавшее поле находилось за балочкой, красноармейцы натаскали мелких недозрелых клубней, перемешанных со старой прошлогодней картошкой, кто в чем мог.

— Наполеон учил, — сказал Кривошеев Иванову, — война должна кормить сама себя… Тем более хрена нам принесут пожрать.

В хуторе, где