Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

Но Карл Краузе погиб, а Шикльгрубер тотчас после гибели Карла, будто дождавшись ее, будто не смея при живом Карле, предложил Кобе дружбу. И мудрый, немногословный тихий Коба принял ее.

Коба поднял тост за Гитлера, которого любит немецкий народ. Тот, кого любит народ, дорогого стоит — это Коба знал по себе. Что поделаешь, если немецкий народ так любит своего вождя?.

96

Двадцать первого июня капитан Степан Федосеев принимал у себя в Бресте капитана Михаила Суровцева.

Он суетился еще и потому, что два года назад его Лилочка чуть было не вышла за Мишку. Победа куражила капитана, а старая дружба печалила. Вот ведь остался бобылем, все, что нажил, — в маленьком чемоданчике.

Степина жена Лидочка родила недавно (восьмого нюня), была еще слаба и все как-то виновато улыбалась. Лидочка давно напоминала Михаилу Суровцеву его несостоявшуюся мачеху Нину Васильевну: та тоже улыбалась виновато. Теперь же сходство это было печальным. Память об отце год за годом обкладывала сердце Михаила Суровцева тяжелыми кирпичами.

Летний вечер все угасал за небольшим окном. Федосеевы стояли на частной квартире неподалеку от вокзала. В дом для семей командиров капитан не попал, собирался переехать в крепость, в дом комсостава, там ремонтировали ему помещение — комнату с притулком для кухни.

Михаил Суровцев прибыл в Брест часов в восемь вечера в связи с намечающимися назавтра маневрами — поенной игрой, учениями. Федосеев обрадовался — сразу потащил его к себе, угощать, а скорее всего, хвастать семейным положением.

Лидочка тоже обрадовалась (ой, Миша!), раскраснелись, растерялась, почему-то заплакала, улыбаясь. Федосеев довольным, сытым голосом пробурчал:

— Ну, чего ты? Человек приехал, а ты…

— Здравствуй, Лидочка, — сказал Михаил Суровцев, — а ты еще красивее стала…

— Родила сына! — загордился Степа. — Знаешь, как они от этого цветут? Как бутоны!

Но Михаил Суровцев смотрел на семейство тоскливо: зачем она здесь, Лидочка, со своим не разберешь каким пацаном, который только что насосался и посапывает, закутанный в пеленки? Степан хорохорился, конечно, но в глазах его Михаил Суровцев видел ту же тоску.

— Миш, — не выдержал Степан, когда Лидочка вышла, — ну ты там крутишься… Как же все-таки?

Там — это, значит, в Минске, в штабе округа. Что ему рассказать? Как его вызывал сам Павлов? Как Павлов мог с ним сделать что угодно, но — не сделал?

В штабе округа особенно резко пресекались разговоры о немцах.

Почему его вызвал Павлов? Может быть, память о комкоре Суровцеве охраняла капитана Суровцева?

Генерал армии Дмитрий Григорьевич Павлов, командующий Особым Белорусским военным округом, сказал тогда капитану Суровцеву:

— Болтаешь много, капитан… Одна баба сказала, а ты повторяешь…

— Товарищ командующий, — осмелел Михаил Суровцев.

— Молчать! — неожиданно вскрикнул Павлов и хлопнул по стеклу на столе. — Ты кому больше веришь, щенок? Провокаторам или товарищу Сталину?

— Я верю собственным глазам, — глядя в упор, сказал Михаил Суровцев.

Павлов охватил большую полированную голову, уперев локти в стол, сказал тихо:

— Проморгайся…

Михаил Суровцев стоял перед командующим вытянуто. Павлов говорил, не поднимая головы:

— Вот и проверь своими глазами… А то — засиделся в штабе… Давай — в Брест…

Это была немилость. Но Дмитрий Григорьевич Павлов выражал эту немилость как-то жалеючи, отечески. Он и сам, должно быть, не понимал несуразицу между тем, что происходило перед лицом военного округа и указаниями из Москвы, из Генерального штаба, от наркома.

Немецкие наблюдательные вышки стояли за Бугом, нахально, открыто, германские самолеты летали над Брестом, долетали до Минска.

А в марте — директива: законсервировать старые укрепрайоны, вывести части, передать охрану сооружений вольнонаемным сторожам,

За Бугом разгружаются эшелоны с понтонными паркими. Южнее Сувалок — установлены тяжелые пушки. Неужели — в бирюльки играют?

Да что там — понтоны. Шесть мостов лежат через Буг, шесть мостов, которые не велено минировать. Впрочем, один заминирован — тайно от Москвы, тайно даже от Павлова (знал, конечно). Если узнают немцы — что подумают? Готовится к войне Советский Союз, нарушает договор.

Некоторые командиры Четвертой армии и местные партаппаратчики стали было отправлять семьи на восток. Военный совет, разумеется, осудил и запретил. Но вот уже месяц, как в семьях военнослужащих там, поближе к границе, все больше и больше оказывается больных, беременных, черт знает каких — абы в тыл. А эшелоны с нефтью и хлебом катятся на запад, через Буг — туда, где разгружаются саперные поезда и выкатываются на боевые позиции тяжелые орудия.

Кому же верить? Провокаторам? Товарищу Сталину? Собственным глазам? Чуйкова велели прогнать с Четвертой армии. В Китай его. Военным атташе. Подальше с глаз. Паникер…

Генерал армии Павлов так и не поднимал головы на напитана Суровцева.

— Разрешите идти? — услышал Дмитрий Григорьевич и вяло ответил:

— Иди…

Михаил Суровцев повернулся, зашагал к двери. Павлов, наконец, поднял голову, посмотрел вслед: ладный, стройный, красивый, молодой… А ведь убьют его в первом же бою…

Провокаторы, население, товарищ Сталин, паникеры и — Тимошенко: Митя, делай, что можешь, ты понял меня, Митя? А что он может?! Запретить отпуска?

Большая политика, большая политика — ни черта не понять…

Вместо Чуйкова на Четвертую армию назначен Коробков. Двадцать второго июня он проведет учение. Митя, делай, что можешь, ты понял меня, Митя? А что он может, генерал армии Павлов, Герой Советского Союза, Командующий Особым Белорусским военным округом, перед немецкими наблюдательными вышками, которые приказано не замечать?

Особисты докладывают о письмах к частным лицам оттуда, из-за Буга:

«Вы и не подозреваете, как близко время нашей встречи, как скоро перейдут Буг немцы. Спешите сбыть все советские деньги, закупайте в первую очередь продовольствие, ткани, кожу».

Подполковник Томилин из штаба Десятой армии жаловался. (Доложили, как веселый анекдот.) Портной, тихий такой полячок, уже месяц строит ему китель — никак не построит. Завтра, говорит, завтра непременно. И что удивительно: нет уже духу приставить к портняжке пистолет, как бывало еще год назад.

Докладывать обо всем этом в Москву? Прослывешь паникером, а то и — похуже. Китель ему не построили! Смешно…

И на все один ответ:

— Немцы не осмелятся нарушить мир! Так сказал товарищ Сталин.

Но на границе с Белоруссией сосредоточено сорок дивизий. Из них на Брестском направлении, то есть против Четвертой армии (теперь уже — Коробкова, а не Чуйкова), стоят пятнадцать пехотных, пять танковых, две моторизованные и две кавалерийские дивизии. И об этом штаб округа информирует штаб обреченной Четвертой армии.

Зачем они там стоят, немецкие войска?

Пятнадцатого июня в «Правде» заявление ТАСС:

«По данным СССР, Германия так же неуклонно соблюдает условия советско-германского пакта о ненападении, как и