Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

На сильную Германию, начинающуюся от Бреста.

* * *

В конце года Павел Кордин приехал в командировку ид Кузнецка, из Сталинска.

Он пришел на Молчановку в шубе мехом наверх, в меховых сапогах — Юлии Семеновне одежда его показалась нарочитой. Почему он не арестован? Почему он ездит? Всемогущий Рыбин, бонвиван и талант (вспомнила, как была у академика, прося за сына) распоряжался так, будто ничего не происходило.

Юлия Семеновна не бросилась к Павлу, как в прошлом году. Она насторожилась: пришел человек из другой жизни, оттуда, где академик Рыбин, где не ходят на Кузнецкий мост, где в кабинетах растут кактусы на подоконнике. Пришел, поставил на пол портфель, снял свою шубу мехом наружу, повесил на крюк, пригладил седую (когда успел поседеть?) голову, сказал:

— Ю… А я видел Высоковского…

— Какого Высоковского?! — вмиг окостенела Юлия Семеновна.

— Нынешний начальник Ванички, — улыбался Павел Кордин.

— Павел! — вскрикнула Юлия Семеновна и бросилась к нему.

— Ну-ну-ну, — гладил ее по плечу Павел Кордин. — Иван пишет тебе?..

— Павел, — всхлипывала Юлия Семеновна, — он пишет, что работает на шахте… Объясни мне, что это?

— Прежде всего, давай пить чай… Я замерз…

В переднюю вышла Лаура:

— Опять обнимаетесь?

— Лаурочка! Это дядя Павел!

— Я знаю…

— Я привез тебе не куклу, а книжки… Ю, поразительно! В провинции продают прекрасные книги…

Лаура смотрела настороженно:

— А вы всегда будете к нам приезжать?

— Ну, если тебе это неприятно, я…

— Лаура! Лучше накрой на стол!

Лаура впервые улыбнулась:

— Взрослые — большие дураки…

— Правильно! — сказал Павел Кордин. — На этом и остановимся…

За столом Юлия Семеновна оживилась. Она почему-то почувствовала давно забытый покой. Ужас, сковывавший ее, исчез. Она посмотрела на дочку, которая, как взрослая, разливала чай, нарезала хлеб, сыр, колбасу.

— Как ты выросла, — сказала Юлия Семеновна.

— Ну?! — подмигнул Лауре Павел Кордин. — Что я тебе говорил?

Лаура тоже прыснула, Юлия Семеновна рассмеялись:

— Павел! Что значит — на шахте?

— Ну, не так уж прямо на шахте… Иногда спускается на практику в забой, в лаву…

— Как в забой?! Под землю?

— Высоковский говорит — из мальчика выйдет хороший инженер, он схватывает механику… У них там новые врубмашины и металлические крепильные стойки…

— Но он об этом ничего не пишет!

— А зачем? Он не хочет забивать тебе голову. Ты не знаешь, что такое лава, штрек, горизонт, ствол, клеть, копер, пласт, шурф, террикон… Других слов у него сейчас просто нет…

— Неправда! Террикон я знаю!

— Ну… Из-за одного террикона стоит ли писать…

— Террикон даже я знаю, — сказала Лаура, — туда вагонетки ездят…

Павел Кордин кивнул, не придав значения Лауриным познаниям, и это ей почему-то понравилось.

— Вот уж не думала, что Ваничка будет инженер, — сказала Юлия Семеновна, — а ты знаешь, Лаура увлечена английским…

— Да? Прискорбно, что я не знаю этого языка.

— Можно научиться, — сказала Лаура.

— Ты думаешь, мне еще не поздно?

— Не такой уж вы старый… Мама, я договорилась с Лидой идти на каток.

— Возвращайся непоздно, — сказал Павел Кордин.

И Лауре почему-то стало весело.

— Павел, — сказала Юлия Семеновна, когда Лаура вышла, — скажи мне что-нибудь? У меня разрывается голова…

— Я вижу, Ю… Когда я вошел — мне показалось — ты ждешь от меня зла…

— Я не могу от тебя ждать зла… Просто я… Как тебе сказать… Я…

— Хорошо, не говори… Что будет… Если бы я знал — что будет…

Он даже не отдавал себе отчета в том, о чем она спрашивает. Она спрашивает о том, о чем сейчас думают все, кто способен думать.

— Юля, — сказал Павел Кордин, — один мой знакомый говорит: спасение мира в том, чтобы они подружились… Ну, скажем, поехали бы куда-нибудь вместе на охоту… В горы. На Гарц. Или на Рицу. Постреляли бы кабанов или что там полагается. И будет мир.

«Мира уже не будет», — подумала Юлия Семеновна и сказала:

— Мир и так есть…

— Да, конечно, — согласился Павел Кордин, — для этого уже много сделано… Собственно, они уже охотились, уже подстрелили Польшу, Чехословакию…

— Оставь! Чехословакию ему отдал Чемберлен!

— Юля… Я ничем не могу тебя утешить… Я не удивлюсь, если мы вступим четвертой стороной в пакт Рим — Берлин — Токио…

— Но против кого? — выпрямилась Юлия Семеновна. — Это же антикоминтерновский пакт!

Слово это хлестнуло Павла Кордина изнутри: нельзя про Коминтерн! Нельзя! Коминтерн — это Карл Краузе, ее муж, отец Лауры! Он расстрелян! Нельзя! Однако Юлия Семеновна была железной:

— Против кого же нам объединяться с итальянским фашизмом, германским национал-социализмом и японским феодальным империализмом?

Она умышленно произнесла эти определения, ярлыки, прочно наклеенные многолетней пропагандой на участников антикоминтерновского треугольника.

— Юля, — вздохнул Павел Кордин, — я не могу тебя утешить… Это страшная сделка…

— Но против кого?

Павел Кордин не сдержался:

— Против насквозь прогнившей западной демократии! Японцы берут себе Америку, немцы — Европу, итальянцы — Африку!

— А мы?

— Наши условия составлены давным-давно, еще Петром Великим! Их подтвердил Милюков! Они снятся Сталину! Босфор и Дарданеллы!.. Латвия, Эстония, Литва, Бессарабия… Пол-Польши — это уже сделано… Дальше. Финляндия! Мандат на Персию и на Турцию… Юля! Не тяни меня за язык! Это страшно! Они перегрызутся! Они пырнут друг друга ножом в спину!

— Значит, будет война с фашистами?

— Будет… Но как это будет — я не знаю! Возьми себя в руки, Юленька… Я не знаю, что нас ждет…

— Павел! — схватилась она за щеки. — А как же дети?!

— Юленька… Детей никто не спрашивает…

Сороковой год

92

Иван обжился на Донбассе.

Он сдал экзамен на аттестат зрелости и поступил в Сталинский политехнический институт.

В анкете он писал, что отец его, председатель губисполкома, умер в двадцать шестом году, а мать — член партии с двенадцатого года. Это была правда. Иван чувствовал себя легко.

Насте он так и не написал, матери писал редко, а писать Варе почему-то не хотел. О Варе он вообще не вспоминал, как не вспоминал о московских друзьях-приятелях, разве что однажды — о Володе Каблукове в связи с тем, что «Комсомольская правда» сообщила в каком-то очерке, между прочим, что Володя Каблуков — комсорг первого курса КИЖа — коммунистического института журналистики. Это удивило Ивана: Каблук никогда не тяготел к перу.

Иван же тяготел.

Большая аудитория института — большой наклонный зал — превратилась в подобие московского политехнического — приезжали московские артисты, поэты, читали стихи. Местные стихотворцы тоже пристраивались к знаменитым коллегам, почитывали и свои сочинения.

Обком в городе уже трижды был очищен от врагов народа, никто и не заговаривал об этом. Жизнь толкалась в окна,