Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

Нужно было что-то делать, а что — Юлия Семеновна не знала.

Неожиданно появился Павел Кордин. Он приехал из Кузнецка к Рыбину. В командировку.

Лаура увидела, как мать, прижимаясь к какому-то высокому человеку, плачет, вздрагивая, а человек этот смотрит неподвижно над ее головою и осторожно поглаживает ее по вздрагивающим плечам:

— Ю… Я здесь… Ю… Я здесь…

Лаура узнала дядю Павла.

Он посмотрел на Лауру, мелко кивнул ей, будто они никогда не расставались. Лаура выросла за эти четыре года, но детская привычка стоять, заложив руки за спину, оставалась.

Юлия Семеновна очнулась, устало посмотрела на дочь и сказала, не таясь слез:

— Дядя Павел приехал. Ты помнишь его?

— А где ваша жена? — тихо спросила Лаура.

— Моя жена умерла.

— Как мой папа?

Павел Кордин не знал, как в доме определено отсутствие Карла Краузе. Он посмотрел на Лауру печально и не сказал ни одной глупости, присущей взрослым, — как ты выросла или какая ты стала взрослая. Он просто вздохнул — и все.

Мать смотрела на дядю Павла, как маленькая.

Лаура ушла к себе, поплакала немного и вышла на кухню, где мама с дядей Павлом пили чай.

Дядя Павел говорил тихо, как с больной:

— Я сегодня еду. Ю… Я не могу оставаться, ты понимаешь… Но я скажу Рыбину, он поможет, он непременно поможет…

— Павел, а как же аттестат?

— Не беда, Ю… Он сдаст экстерном… На Донбассе это возможно… И будет инженер, чем плохо? Поработает на шахте или в цеху… Лучше бы, конечно, если бы я взял его к себе… Но я не хочу рисковать им, Ю… Еще не все кончено… Мало ли что будет со мной…

— Павел!

— Все будет хорошо, Ю! Надеюсь — мальчик смышленый. На Донбассе его и спрашивать никто ни о чем не станет… Дай тебе Бог сил, Ю… Надо жить…

Лаура поняла, что речь идет о брате, и ей снова захотелось плакать.

88

Карла Краузе стали бить сразу, едва он вошел к следователю. С первого допроса его уволокли, так ничего и не спросив.

Следователь Тимошкин знал, где испанская рана, он бил по бедру, зверея от этого битья. Рана кровоточила, французские брюки прилипали к ней. Тимошкину доставляло удовольствие отдирать ткань,

— Мне нужна перевязка, — потея от боли, сказал Карл Краузе.

— Я тебя перевяжу, фашистский гад!

Карл Краузе рассказывал это Школикову, Школиков улыбался:

— Вы остались живы. Коминтерновцев стреляли без разговоров, а вас — видите… Я даже удивился на вас: коминтерновский, а жив.

— Что же вы думаете — они проглядели?

— Не исключено. Не знаю, Карл Яковлевич. Как вы сказали фамилия следователя?

— Тимошкин.

Школиков посмотрел загадочно, спросил:

— А что бы вы с ним сделали — встреться он вам?

— Не знаю… Ничего бы, наверно, не сделал… Да и вопрос ваш странный.

— Тимошкин здесь, — вдруг сказал Школиков. — Не знаю ваш ли, но — бывший следователь… Хотите повидать?

— Что вы говорите? — побелел Карл Краузе. — Не может быть.

— Все может быть, Карл Яковлевич… Казнь совершится сама собою, если урки узнают, кто он.

— Я не хочу этого…

— Разумеется… Вы благородный интеллигент. Но ведь это все равно выяснится. Он обречен. Я найду способ исповедовать его. Пока он жив…

* * *

Когда Карл Краузе пришел в баню к Школикову, Тимошкин уже был там. Это был тот самый Тимошкин, сомнений не было.

— Узнаешь? — спросил Школиков.

Тимошкин встал. Он был бледен, как мертвец, именно как мертвец, потому что даже прикрыл глаза и отвалил челюсть.

— Карл Яковлевич, — сказал он бессмысленно, лишь бы что-нибудь сказать.

Карл Краузе не ответил. Школиков, будто ничего не было, сказал:

— Ладно, дальше что было?

Тимошкин выдохнул страх, сел на поленья осторожно, как на горячую сковороду:

— Кончать меня будете?..

— Ты давай рассказывай. Дурак ты. Не тех боишься.

Тимошкин снова вздохнул, лицо слегка порозовело— отошел от страха. Заторопился:

— Ну, значит, вхожу… А он сидит, разговаривает с Кагановичем… Я стою, жду… Они не замечают… Вдруг товарищ Сталин встает, берет со стола бумажку — и ко мне: читай!.. Я хочу взять — не дает… Вижу — помятая бумажка — маленькая, клочок — карандашом, как в темноте писали — буквы вот такие сикось-накось… Я прочитал с его руки и помер со страху: «Товарищ Сталин, Тимошкин всех бьет, кричит, плевал я на вашего Сталина!»

— Так и написано? — рассмеялся Школиков.

— Что же я — брешу? Святой истинный крест! Неправда! Когда я такое кричал? Я и в беспамятстве не скажу про товарища Сталина!

— Не скажешь?

— Не скажу! Я первым делом думаю — кто писал? Сразу все в голове! Арестованные?.. Ну, им не то что писать… Уносили с допросов! Вы же знаете, Карл Яковлевич…

Тимошкин посмотрел на Карла Краузе, будто ожил от вспыхнувшей вдруг мольбы, надежды, тоски, будто сейчас только от Карла Краузе зависела его жизнь — то есть поверит ему, Тимошкину, завбаней или не поверит.

Карл Краузе кивнул, и кивок его прибавил Тимошкину неожиданных сил:

— Что голова, что ноги — туман… Стою, как камнями побитый… Кто?

— Да ваши же и писали, — сказал Школиков, — кому-то ты дорогу перебежал из своих.

— И я так подумал! А кто? А он бумажку скомкал в кулаке и кулак мне к носу, трясет кулаком: «Дурак е… Почему он живой?» И как наддаст ногой в пах…

— Попал? — спросил Школиков.

— Попал точно… Я завалился вперед — только бы, думаю, не крикнуть… Силы нету — больно… Не знаю, как приподнялся, стою на коленях, в глазах темно, не вижу, не соображаю… А он — бумажку мне в лицо и плюнул… Вот сюда попал, в глаз… Каганович подошел и тоже плюнул, в нос попал и тоже — сапогом, но в бок, не больно… И ушли… В другую дверь… Не в ту, куда все входят, в маленькую… А я на коленях, на ковре… Голова уже ясная, хоть в паху ноет… Кто же это написал, думаю, какая блядь? Это же точно — свои подделали… Стал перебирать… Вдруг сзади, из двери, куда все входят: «Ты что тут делаешь, сволочь?» Я поджался, узнал голос: Берия. Но не бил. Только крикнул кому-то: «Выбросьте это говно!» Ну, меня подхватили, я встал, иду… Ребята — не наши, кремлевские… Довели по лестнице до эмки… Везут… Я все же прошу: ребята, хоть жене скажите. Молчат… На Лубянку привезли, там во дворе — «воронок»… А дальше — не знаю куда… Долго везли… Думаю — какая-то