Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

его осенило. Стоп! Перед отъездом в Испанию он говорил о Троцком! Да-да! Фашисты взяли на вооружение троцкизм — он так и сказал! Профсоюзная программа Роберта Лея переписана с тезисов Троцкого — сказал тогда Карл Краузе, и это Кобе понравилось. Надо следить за влиянием троцкистов на интернациональных бойцов! Троцкизм — истинная «пятая колонна», сказал он. А теперь! А теперь социализм и национал-социализм — против капитализма! И ни слова о Троцком. Куда же девался троцкизм? Нет, осенение еще больше запугало Карла Краузе, оно вспыхнуло надеждой, но вспышка эта оказалась взрывом, отбросившим его еще дальше от логики.

Карл Краузе отпрянул от стола и не сел — свалился и жесткое кресло. Радек! Он отчетливо вспомнил Радека. Всезнающие блики мерцали за железными очками. Он вспомнил двусмысленный разговор, язвительный и циничный.

Браунинг лежал в чемодане…

Если вогнать патрон в ствол, браунинг щелкнет, как хорошо прилаженная дверь…

Дверь щелкнула.

— Есть кто дома? — крикнула Настя,

Карл Краузе сунул браунинг в карман пиджака, захлопнул чемодан и вышел в переднюю.

Настя была румяна и весела.

— Вы наверно исты хочете? — засмеялась она. — Идите завтракать. Зараз я вас накормлю! Дивиться, яка ковбаса!

И она подняла над головою сетку, в которой лежала золотая буханка хлеба и толстые кульки серой бумаги. Кольцо бурой колбасы прорвало обертку, и хвостик ее с кусочком шпагата торчал из сетки наружу.

* * *

Ужас ночного ожидания поубавился к утру.

Юлия Семеновна очнулась от Настиных шагов.

Синие осенние сумерки холодили комнату, в дверь, которую Карл оставил открытой, бил яркий свет из передней.

Настя появилась в двери:

— Вы шо? Не лягалы?

— Доброе утро, Настя, — спокойно ответила Юлия Семеновна, — который час?

— Та вже восьмый… Я разбудила Лаурочку,

— Ваня встал?

— Та он уже давно покушал!

Юлия Семеновна вдруг почувствовала, что не решается спросить, где Карл.

Настя сказала:

— Сегодня было тихо…

— Как это — тихо? — поднялась Юлия Семеновна. — И почему должно быть не тихо?

— Не приезжали ни за кем, — пояснила Настя.

Она говорила по-русски старательно, как дед ее, когда вел культурные разговоры.

— А ты откуда знаешь — кто за кем приезжал? Какие глупости…

Настя отвернулась:

— Кому глупости, а кому ночи не спать… Карл Яковлевич не спали. Читали чи шо…

— Он — у себя? — осторожно спросила Юлия Семеновна.

— А где ж ему быть?

Юлия Семеновна посмотрела на еле видный выключатель, потом в окно, но света не зажгла.

— Ну, ступай, — сказала она, — тебе скоро на занятия, ты опоздаешь.

— У нас — практика. В двенадцать часов на «Трехгорке»… Я Лаурочку в школу отведу.

— А Иван?

— Та вин як скаженный побиг кудысь! Каже до Мишки.

— Хорошо… Ты поторопись, чтобы Лаура не опоздала. Карла Яковлевича я сама покормлю.

Настя повернулась, мотнув полами розового стеганого халата, который привез Юлии Семеновне из Парижа Краузе и который она подарила Насте. Настя очень дорожила обновкой. «Як барыня», — говорила она.

Этот халат смущал Юлию Семеновну, особенно когда Настя летала в нем перед Иваном, не всегда пользуясь поясом.

— Надо завязываться, — сказала она, глянув на Настю, — гораздо красивее, когда пояс завязан. И — приличнее… Куда ты девала пояс?

Настя вспыхнула и стыдливо ушла, ничего не ответив.

Появилась она туго подпоясанная, отчего молодые твердые бока ее выглядела весьма опасно.

— Не так туго, — проворчала Юлия Семеновна, на что Настя ответила чистосердечно:

— Та Ванька на меня и не смотрит!

— Что за вздор? — поморщилась Юлия Семеновна. — Почему это он должен на тебя смотреть?

— Потому что он хлопец, а я дивка!

— Ты никакая не «дивка». Ты — девушка…

— Ну — девушка… А он еще все равно — дурный. Лаурочке я дам франдзолю с маслом. Вона ковбасу не хоче.

— Ступай, — повторила Юлия Семеновна, понимая, что Иван со дня на день глянет на Настю, но что это было бы даже лучше, чем если бы он глянул на какую-нибудь незнакомую ей девицу.

А в кабинете сидел Карл Краузе. Сидел или спал. Что он делал всю ночь?

И она вдруг почувствовала, что Краузе был ей уже посторонним. «Все разрушено страхом», — сказал он ей. А может быть, ничего и не было?

* * *

Карл перешел через улицу и остановился.

Юлия Семеновна смотрела в окно. Карл улыбался той давней детской улыбкой, которая так удивила ее давно, в двадцать седьмом году, когда они познакомились. Улыбка эта появлялась неожиданно на его строгом неулыбчивом лице.

Карл стоял, повернувшись спиною к большой витрине парикмахерской. Он стоял вальяжно, во франтоватой шляпе с узкими полями, в невиданном сиреневом плаще и в новом костюме с широкими штанами чарльстон.

Она тоже улыбнулась.

Нет, он не был чужой, глупости. Просто это была страшная ночь, за которую пришлось так много передумать. Краузе был красив, элегантен, и она видела, что он ее любит. Все обошлось. Мало ли что бывает, да еще в такое страшное время.

Юлия Семеновна, не спуская глаз с его лица, потянулась рукой к верхнему шпингалету, чтобы открыть окно.

— Не надо, — шевельнул он губами, и она поняла его, — не открывай! Простудишься!

Но она все-таки открыла створку.

— Все будет хорошо, — шевельнул губами Карл Краузе и отступил от тротуара к витрине, потому что прямо перед ним остановилась какая-то эмка, брызнув колесом из лужицы.

Дверь машины открылась. Оттуда что-то сказали ему. Карл приподнял шляпу и, показав Юлии Семеновне на машину, еще раз улыбнулся. «Кто это?» — подумала Юлия Семеновна, стараясь рассмотреть пассажиров, но ничего не рассмотрела. Карл махнул ей рукой, сел в машину, и эмка поехала.

Смутное неприятное чувство вспыхнуло в ней — прежде, когда за Карлом приезжали, она ничего подобного не испытывала. «Кто это?» — думала она и вдруг сообразила, почему так думает. Прежде, когда за Карлом приезжали, — из машины обязательно с нею здоровались, если она смотрела в окно. «Глупости». — Она старалась отогнать от себя пробуждающиеся ночные страхи, мысли, которые казались ей сейчас ужасными, дикими, никакого отношения к ней не имеющими…

Она не слышала, как щелкнула дверь, и вздрогнула, когда Настя бросилась к ней, рыдая в голос.

— Титочко! Люба моя! Карла Яковлевича взялы!

Настя плакала, содрогаясь, и прижималась к ее щеке мокрым лицом.

— Настя, детка, — бормотала Юлия Семеновна, — не надо… Ты ошиблась, Настенька… За ним просто заехали… Он поехал на работу…

Настя не могла говорить. Она обхватила Юлию Семеновну и, мелко мотая головою, глотала слезы, всхлипывая, давясь дыханием.

— Настя, — гладила ее по плечам Юлия Семеновна и прижимала к себе ее голову, чувствуя слезы на собственных