Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

Она встала и прижалась лбом к стеклу. Глухого автомобиля у подъезда не было. А может быть, они приедут к черному ходу? Почему? Каждую ночь они приезжали к этому фонарю. Темные дома, оцепеневшие от молчаливого ужаса, ждали их каждую ночь. И дожидались. Может быть, сегодня они въедут во двор?

Что там делает Карл?

Она тихонько шагнула к двери, скрипнув паркетиной. В квартире было тихо. Что будет с детьми? Неужели Карл не понимает, что это зависит от него. Почему же он медлит? Разве он не понимает, что проиграл сражение? Почему же он медлит? Если он успеет это сделать, дети будут спасены. Дети же не знали, что Карл Краузе оказался врагом народа. И она не знала. Этот выстрел был бы неожиданностью для всех.

Она прислушалась. В доме было тихо. Нет, Карл Краузе трусил. Что же делать?

Юлия Семеновна снова села в свое кресло. Он передал ей поклон. Неужели это — спасение? Нет. Это не спасение. И дети здесь ни при чем.

Нет, отец не выйдет в переднюю и не скажет «Ступайте!». И его превосходительство ни слова не произнесет в телефон.

* * *

Карл Краузе метался по своему кабинету, стараясь успокоиться, чтобы холодно и четко разобраться в том хаосе диких рассуждений, из которого он только что выбрался.

Он старался найти какой-нибудь прочный предмет, за который можно было бы зацепиться, чтобы обрести спокойствие и начать рассуждать ab ovo.

Но предмета не было. Не годились ни книги, ни стулья, ни папки на письменном приборе. Он посмотрел на чемодан, купленный в Париже. Кожаный небольшой кофр с ремнями, широкими, как у Клима Ворошилова, но не коричневыми, а светлыми. У кого-то был такой ремень, кажется у Эренбурга. Нет, у лейтенанта Шлегера был такой ремень. Светлый. И светлая портупея. Где он взял эту светлую портупею?

Карл Краузе поднял чемодан, положил на стол и раскрыл его как книгу. Чемодан был пуст или почти пуст. Браунинг в кобуре, собственная портупея (черная, немецкая) и кожаная фляга. Эту флягу ему подарили во втором батальоне. Хотели что-то написать на ней, но не написали. Фляга была итальянская, алюминиевая, запрессованная в кожу с колпачком-стаканчиком.

Он взял флягу, поболтал ею над ухом и удивился, услыхав бульканье. Выпито не все, подумал он, кто же пил в последний раз? Во фляге был коньяк. Настоящий, французский, из батальонных запасов Шлегера, который дряни не держал.

Карл Краузе снял колпачок-стаканчик, отвинтил пробку и налил из фляги. Жидкость пахнула резким спиртом. Это и был спирт, чистый, не разбавленный. А где же французский коньяк Шлегера? Да, да, выпили. И Шлегер приказал налить спирту. У Шлегера в батальоне всегда было все, он мог бы быть барменом в Провансе, а пал под испанской деревушкой над морем.

Карл Краузе выпил спирт, содрогнулся, задышал по-рыбьи и вдруг увидел за бортом чемодана медную рамочку фотографии. Коба спокойно раскуривал трубку. Карл Краузе поискал взглядом продолговатую пачку сигарет — тоже подарок Шлегера — очень пряные и очень крепкие сигареты с кончиками, обернутыми золотой бумажкой. «Медея», — прочитал Карл Краузе белые четкие буквы на голубом картоне, вытащил сигарету, взял зажигалку и закурил, наклонив голову, подобно вождю.

Итак, что же это было? Что он хотел сказать? Что он сказал? Карл Краузе цеплялся за слова, которые помнил все, но не мог постичь их смысла. Русские выбрали социализм. Гут. Немцы выбрали национал-социализм. Гут. Немцы. Три раза он произнес над самым ухом это слово. Для чего? Чтобы подчеркнуть принадлежность к ним Карла Краузе? Но они же выбрали не капитализм, эти самые немцы, к которым принадлежал Карл Краузе. И почему он хочет менять Тельмана на Ворошилова? Что за бред? Это он так пошутил. Гут. Ах, вот оно что — вооруженный до зубов маршал! Что это? Притча? Краузе налил из фляги. Маршал во главе революционных масс? Он посмотрел на колпачок-стаканчик, потом на фотографию. Коба прикуривал, загадочно улыбаясь. Может быть, он намекнул, что в революционных боях нужна регулярная армия, а не этот разноязыкий Вавилон?

И вдруг опять в памяти вспыхнула эта драка!

Заросшие, грязные, заплаканные лица, страдающие смертельной обидой глаза.

— Кто — «пятая колонна»? Повтори, дурак!

— Вы! Немцы! Вы голосовали за Гитлера! Теперь мы понимаем, почему Франко победил нас!

— Вшивые французы!

— Боши! Фашисты!

— Товарищи! Что это?!

И — тумаки, приклады, сейчас начнут палить.

— Верден, — спокойно сказал Гордеев, разминая сигарету, — облейте их водой…

Он прислонился к брустверу — к последнему брустверу, который Карл Краузе видел в Испании. За спиною было Средиземное море.

Что же это было?

Коба раскуривал свою трубку. Резкий спирт круто витал над колпачком-стаканчиком. Кто проиграл Испанию? Карл Краузе плеснул в рот из стаканчика-колпачка. Кто проиграл Испанию? Анархо-синдикалисты? Социалисты? Монархисты? Кто? Советники? Но у Франко тоже были советники. И они — выиграли. Сейчас они добивают последних. Тех, кому некуда податься, — немцев-эмигрантов. И опять — одинокие, выкаченные немыслимой тоскою глаза. Американцы поехали в Америку, французы ушли во Францию, весь интернациональный Вавилон… Коба так и назвал тогда — в тридцать шестом — Вавилон… А немцы? Они ушли умирать, потому что у них не было своей страны. Они не голосовали за Гитлера. Но их страна выбрала социализм с поправкой — национал-социализм. И эта поправка оказалась опаснее прямого снаряда… Что он говорил? Зачем? Кого он считал идиотом? Его, Карла Краузе, или этого молодца в новеньких маршальских звездах?

И почему он не опасался тянуть этот бред, из которого можно было сделать страшные предположения.

Но и это там было! Американец, длинный и беззаботный, выбритый с утра — брился какой-то странной машинкой с часовым заводом:

— Они помирятся, джентльмены!

— Кто?

— Если нас не прикончат — увидите кто!

— Какого черта вы сюда приехали?

— Тренировать нервы, фелоу!

Кто он был? Синдикалист? Анархист? Социал-демократ? Троцкист?

У него была машинка с часовым заводом.

— Вам не дорога революция!

— Идите к черту, джентльмены! Вы — сентиментальны!

Социализм и национал-социализм против капитализма? Карл Краузе даже отмахнулся от фотографии, как от наваждения, и вдруг оцепенел, расширив глаза на загадочную фотографическую улыбку. Это — конец! Карл Краузе, комиссар бригады имени Тельмана, член исполкома Коминтерна, раненный под Барселоной в прямой атаке, никому не выскажет своих предположений, потому что Карла Краузе больше нет!

Зачем же тогда он его вызывал? Зачем заставлял слушать свою чудовищную философию? Примеривался? Искал соратника? Непонятно.

И вдруг