Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

— Почитай мне стихи…

Иван оживился, непонятное ощущение схлынуло, как будто все, что сейчас было, — было раньше, тогда, когда он еще был в комсомоле, когда все еще были под рукою — и Левка, влюбленный в Варю, и Шурка Могилевский, и Натка Перец…

* * *

Иван прошел к себе с черного хода. Он всегда так делал, когда возвращался поздно. Комната его представляла собою небольшой коридорчик между кухней и дверью. Там у него стояла узкая кровать и перед небольшим окном столик с Вариной карточкой. Сюда никто не входил, это было удобно. Однажды здесь была Варя. Вообще-то ход с черной лестницы привлекал Ивановых приятелей: Иван вызывал завистливое уважение тем, что располагал отдельным от всего света помещением.

Кухонная дверь запиралась отсюда на задвижку. Но над задвижкой была высверлена дырочка, сквозь которую можно было с кухни просунуть крючок и отодвинуть запор.

Иван вошел и вздрогнул, почувствовав, что он не один. На кровати сидела Настя. Дворовый фонарь тлел неясно, но света его хватало, чтобы, не включая лампу, тихо раздеться и убраться в постель.

Иван не знал, как к этому отнестись, тянул время, сиял пальто, хотел спросить, почему Настя здесь. И вдруг, как подхлестнутый страшной догадкой, резко присел перед нею на корточки:

— Настя! Что?

В полутьме белела ее кофточка из парашютного шелка, лицо было темным.

— Что, Настя? Говори…

— Ничего, ничего, — прошептала Настя, — она уже пришла… Я думала — помру…

Он не спрашивал — кто пришел, он вдруг почувствовал, что силы оставляют его, неподъемная тяжесть беды, постоянно висящей над матерью, вдруг ощутилась всем существом, обессиливая, валя наземь, сбивая дыхание. Иван привалился к Настиным ногам, положил голову на се колени и почувствовал жгучую необходимость заплакать, как в детстве. Настя не шевельнулась. Она сидела, подпираясь отставленными назад руками, и смотрела в темноте на Иванову голову, на его вздрагивающую спину. Иван всхлипывал беззвучно, судорожно, дыша в стиснутые Настины ноги. Сквозь юбку, сквозь чулки Настя чувствовала кожей горячую влагу его дыхания.

— Ваничка… Мама пришла, пришла…

Иван не плакал, слез не было, он только хотел, хотел заплакать, но ничего не получилось.

Он привалился к ней, стоя на коленях, и руки его висели, касаясь костяшками пальцев холодного линолеума. Настя наклонилась, он почувствовал макушкой придвинувшуюся мягкость ее живота, грудь и сильные руки на своей спине. Иван вздохнул, ему сделалось легче, он обхватил Настю, вминаясь головою в ее живот, чувствуя щекою круглые плотные ноги и слыша прижимающуюся к горящему уху плотную, гулкую ударяющую сердцем грудь. В жаркой тесноте Насти, в небывалом запахе ее тела плавилась голова.

— Ваничка, — шептала Настя, клонясь над ним, вбирая его в себя, — Ваничка… Силы нету… Силы же нету, Боже ж ты мой…

Он плохо понимал, о чем она шепчет — о матери, о себе или о нем, — это было все равно, потому что сил действительно не было.

— Настенька, — всхлипывал Иван, сдавливая ее руками, сплющивая сухие веки, — Настенька…

— Ваничка, — отшептывалась она, — Ваничка, дытыночка моя…

Сжатые ноги ее вдруг обмякли, грудь заколотилась, Иван, напрягаясь, приподнялся, выпрямился и прижался лицом к ее мокрому лицу.

— Не плачь, Настенька, — шепнул он, — не плачь…

Рот его едва шевелился, Настя потерлась щекою, нашла ртом рот и впилась набрякшими губами, оседая набок. Иван, не отрываясь от нее, опустился с ней рядом на узкую кровать, не помещаясь, железный край резал ребра, но Иван не замечал этого, он прижимался к Насте — губы к губам, грудь к груди, живот к животу. Ноги ее свисали неудобно, не пуская его, он знал, что нужно что-то делать с ногами, что нужно на это решиться, и радостный страх колотился в нем, когда он набрел неуверенными руками на застежки чулок, на резинки. Радостный страх опустошал его, сбивал дыхание, когда он искал под тканью, как ее раздеть. Настя лежала на боку, коротко дыша, а он искал, как ее раздеть, ожидая лишь одного — как она его сейчас оттолкнет, сбросит.

Настины шлепанцы упали на линолеум, как пощечины, Иван вздрогнул, замер, но Настя не шевелилась. Победное исступление нахлынуло на Ивана, он просунул руки далеко, до самой талии, уцепился за что-то прочно обтягивающее, неснимаемое. Настя шевельнулась. «Сейчас оттолкнет», — вздрогнул Иван. Но Настя не оттолкнула. Она быстро, но мягко отвела Ивановы руки и так же быстро, будто опасаясь, что передумает, стала что-то расстегивать и стаскивать с себя. Руки ее все время отваливались от пуговиц, от застежек и падали без сил.

— Ваничка, — шептала она, — Ваничка, дытыночка моя…

И плакала, сама не зная от чего.

Иван осмелел. Он стаскивал расстегнутые Настины одежды, она приподнималась, помогая ему, и валилась, как от тяжести, которую не поднять. В тусклой темноте дворового фонаря белели Настины колени, она пыталась прикрыться неснятой, заведенной кверху юбкой, ткань не поддавалась, руки не слушались. Иван лег на нее, понимая, что раздеться он должен вот так, лежа на ней, ему казалось, что, если он поднимется — она наконец-то отбросит его. Он ворочался, трудно справляясь с ремнем, искал ртом ее губы, Настя отворачивала мокрое лицо, и это подхлестывало Ивана, торопило, не давало толку рукам. Отворачиваясь, она то отталкивала Ивана, то обнимала, то тянула руку к скомканной юбке, то ощупывала нависшее над собою лицо.

— Ой, Ваничка, — задыхалась Настя, — шо мы робымо, что ж мы делаем…

И влекла, влекла его на себя, дрожа обнаженными, стиснутыми коленями, не решаясь их разнять…

87

Юлия Семеновна была насторожена против Насти.

Что-то у них несомненно произошло с Иваном. Юлии Семеновне не хотелось, чтобы Настя оставалась на ночь. Когда она оставалась, Юлия Семеновна не спала. Она прислушивалась, не смея все-таки выйти из кабинета, в котором теперь спала.

Страх за сына ввергал ее в панику и отчаянье. Ей казалось, что самое лучшее для Ивана — оставить на время Москву. В ноябре был взят Косарев. Говорят, брал его сам Берия. Берия, заняв место Ежова, начал с того, что дал какую-то надежду: выпустил некоторых врагов народа из тюрьмы. Но вот — Косарев! Ей казалось, что теперь взялись за комсомольцев. Теперь будет взят ее сын, которого до сих пор прорабатывают в школе за то, что он не отрекается от Карла Краузе — отчима, врага народа, фашистского шпиона.

— От родных отцов отказываются, а ты от отчима — тянешь… Это неспроста…

Так говорили ему в школе.

— Мама! Он ничего плохого мне не сделал! Мама! Все смотрят на меня как на пособника! Я хочу