Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

товарная… Состав коровий. Пулемет стоит. Охрана. Дверь откатили, меня в вагон… Дерьмом воняет, потом… Темно, пока осмотрелся. И сразу понял: урки! Легче стало, этих я не допрашивал. Присел на солому с краю около какого-то. Сидеть не могу! Ноет пах, и все. Неужели, думаю, яйца разбил? Сижу бочком. И сам не знаю отчего говорю: «Ребята, я — военный». Кто-то смеется: «Тухачевский? Сымай сапоги». Я стал прилаживаться, снимать. «Ребята, — говорю, — сами сымайте, не могу, яйца разбиты». — «Кто?» — спрашивают. «Товарищ Сталин», — говорю. Они даже как-то утихли, заинтересовались и сапоги не сняли…

Школиков посмотрел на старые стертые коты Тимошкина:

— А где сапоги?

— На пересылке сняли… Свои… Охрана…

Школиков рассмеялся:

— Ну и что же теперь с тобой делать?

— Я ж не виноват, — вскочил Тимошкин, — я ж не виноват! Мне приказывали…

— Я виноват, — очень тихо сказал Карл Краузе.

* * *

Тимошкина убили через неделю.

Говорили, будто он кричал уркам, что допрашивал только врагов народа, а воров в законе не трогал. Его было отпустили. Но той же ночью нашли все-таки с проломленным черепом.

— Карл Яковлевич, — сказал Школиков, — у уголовников, урок есть вожди, поверьте мне! Вообще, Карл Яковлевич, всякая партия, а тем более закрытая, строится на уголовном принципе.

— Я думаю, у них все-таки нет принципов.

— Не скажите. Нет принципов — это такой принцип, перед которым не устоять… Смотрите — мир поделен на своих и чужих. То есть на законных и лягавых… Я ведь сам прошел это и мог бы стать паханом. Вот — Суслик! Он у них за семью печатями. Они работают его норму. Появляется он редко и непременно в сопровождении клаки. Как Муссолини или Гитлер — если вам неприятно, я не скажу, как кто еще…

— Но он же прибивал себе мошонку гвоздем!

— Он прибивал, а вы не сможете. Вам помешает достоинство. А результат налицо: удивление! А удивление — это признание! Уголовный принцип — истребление достоинства. Как беки побили меков? Головой в парашу! Но я вовсе не хочу сказать, что это прерогатива беков! Я думаю, русский царизм был тоже малиной, хазой. Но его сдерживала собственность. А беки собственность отменили. Это их гениальная заслуга. Они присвоили все и всех себе. Получилась малина, о которой робел мечтать даже Иван Грозный…

Карл Краузе почувствовал острую головную боль, которую не испытывая никогда прежде, даже когда его бил Тимошкин. Болел мозг, именно мозг, будто обдали мозг чем-то горячим, кипящим, будто разглагольствования Школикова явились новой невиданной пыткой. Беки, меки, собственность, Иван Грозный, Суслик — все это необходимо было выстроить в логическую связью — иначе голова разорвется.

— Извините, — сказал Школиков, — у меня было время подумать… У вас это время только началось, и я вам сочувствую, если вы способны мыслить…

Тридцать девятый год

89

Двадцать восьмого февраля умерла Крупская.

Коба нес урну к кремлевской стене, как выносят последний предмет из дома, предназначенного на слом, чтобы ставить на его месте новое здание.

Десятого марта открылся Восемнадцатый съезд партии.

Тайные слухи, берущиеся ниоткуда, вползающие в головы, в души, разносили страшные сведения, осознать которые не было сил: от прошлого съезда из двух тысяч делегатов уцелело за четыре года едва ли сто человек! Зачем это знать? Зачем, зачем?

Радио гремело маршами, песнями — «если завтра война», «когда нас в бой пошлет товарищ Сталин», «нам нет преград»… А когда нас в бой пошлет товарищ Сталин?

Павел Кордин сдержал слово.

В январе Юлия Семеновна наспех собрала Ивана. Академик Рыбин устроил его в какую-то изыскательскую группу — лишь бы поскорее. Иван не пошел в школу — и все, будто и не учился в ней.

— А документы, — шевельнула губами Юлия Семеновна, — если понадобятся документы?..

— Какие документы? — усмехнулся академик Рыбин. — Документы теперь ни при чем… Паспорт у него есть? Есть. Ну, и хватит с него. Стране нужен металл! Коксующийся уголь! Он будет металлургом!

Теперь Иван жил в общежитии, в какой-то Дружковке.

Когда он уезжал, Настя сказала ему многозначительно:

— Ваничка, я буду ждать…

Это было, как в какой-то кинокартине. «Я на подвиг тебя провожала», что ли.

Настя и сама уехала в Иваново-Вознесенск. На практику. Стране нужен текстиль. Настя будет текстильщицей.

А на съезде говорили о незаконных арестах, о том, как арест врага народа приводил к исключению из партии его жены. Говорили о том, как по доносу снимали с работы.

«Меня не исключили, — думала Юлия Семеновна, — меня не сняли». Жен, детей, братьев, сестер врагов народа брали, увозили, они исчезали, будто их и не было никогда. Но они еще недавно были. Юлия Семеновна осталась, как была, будто ничего не произошло. И это было сильнее, важнее виденного, слышанного, знаемого.

Коба сказал на съезде — были ошибки, но чистка тридцать третьего — тридцать шестого годов была необходима.

Почему тридцать третьего — тридцать шестого? Карла взяли в тридцать восьмом! Может быть, это уже не была чистка?

Коба сказал:

— В тысяча девятьсот тридцать седьмом году были приговорены к расстрелу Тухачевский, Якир, Уборевич и другие изверги. После этого состоялись выборы в Верховный Совет СССР. Выборы дали Советской власти девяносто восемь целых и шесть десятых процента всех участников голосования. В начале тысяча девятьсот тридцать восьмого года были приговорены к расстрелу Розенгольц, Рыков, Бухарин и другие изверги. После этого состоялись выборы в Верховные Советы союзных республик. Выборы дали Советской власти девяносто девять целых и четыре десятых процента всех участников голосования.

«Может быть, Ивану можно будет вернуться?» — думала Юлия Семеновна.

90

Школиков посажен был в тридцать втором году как растратчик. Тогда модно было сажать растратчиков. Растрата его состояла в том, что он, будучи главным инженером Красноводского порта, выстроил жилой дом для портовиков, истратив на это непредусмотренные средства.

Арестовали Школикова после фельетона, написанного Евразихиным, тем самым Евразихиным, с которым Карл Краузе познакомился на Пятнадцатом съезде ВКП(б).

Евразихин не сразу стал фельетонистом. Когда-то, в восемнадцатом году, он воевал с правыми эсерами и располагал репутацией марксистского теоретика. Но год за годом его вытесняли из центра, пока не затолкали в провинциальную газету.

Теперь Евразихин был арестован за антисоветскую агитацию и пропаганду. Школиков узнал его в этапе.

Евразихина, должно быть, не били. Он старался держаться. Перед бараком он сказал, как испытанный агитатор и пропагандист:

— Товарищи! Большевики не сдаются и не теряют достоинства! Будем соблюдать гигиену… Фунькать будем выходить на крыльцо!..

— Пердеть, что ли? — спросил кто-то.

Выходить на крыльцо не