Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

в двери — будто не было на Донбассе еще вчера знаменитых директоров заводов, начальников шахт, — появились новые, плоть от плоти, кость от кости рабочего класса — вчерашние машинисты, стрелочники, сталевары, поставленные партией управлять промышленностью.

Гремел на всю страну ирминский забойщик Стаханов, в Старобешевском районе правила своим трактором неутомимая Паша Ангелина, а в Мариуполе снимал неслыханные плавки с пода печи сталевар Мазай.

Имена эти как бы остужали кровоточащие раны: не зря были чистки, не зря снимали, ссылали, расстреливали врагов народа. Рабочий класс шел от победы к победе, и цель была видна — вот она, рукой подать.

Взвиваются песни, гремят овации,

и, следуя новой истории велению,

страна поднимается, как после операции,

и коммунизм наступает как выздоровление!

Иван показал эти свои стихи в местном журнале, их приняли, но не напечатали. В обкоме сказали — не надо операции, не надо выздоровления — пусть переделает, чтоб остался один коммунизм.

Иван не переделал стихов — было не до того: теперь он хотел написать о любви, потому что он, как ему казалось, влюбился.

93

Воробей на балконе вздрагивал и оглядывался, резко вертя головой. Жизнь его в том и состояла, чтобы непрерывно тревожиться и бояться. Он был мал и бессилен. Даже клюя с голода, он на всякий случай раскрывал крылышки. Садясь с полета, он уже был готов вспорхнуть.

Но эта безвыходная напряженность была какой-то веселой и беззаботной. Он был, несомненно, доволен своей судьбой, очевидно, потому, что не знал никакой другой.

Важные голуби тоже поглядывали — нет ли опасности. Но они были крупны и спокойны. Изредка налетали галки, отнимали кусок, и воробей был доволен, что кусок отнят крупной птицей, а не своим братом воробьем. Своему брату он не спускал. Он дрался отчаянно, вспархивая на вершок и норовя клюнуть побольнее, чирикнуть пообиднее. Дрался он суматошно, с тем же трусливым отчаяньем, с коим кормился, с коим жил на свете. Но он был доволен своей жизнью.

«Надо держать народ в состоянии постоянной мобилизационной готовности», — подумала Юлия Семеновна, глядя на воробья, вздрагивавшего за окном на балконе.

В начале июня немцы разбили под Дюнкерком огромный десант англичан, бельгийцев и французов. Ликование по случаю германской победы гремело в советских газетах: немецкие войска разгромили свыше трехсот тысяч!

И все-таки была в этом ликовании какая-то вороватость, как испуг.

* * *

В «Правде» напечатано: убит Троцкий.

Сообщение выглядело странно — Юлии Семеновне показалось, что Троцкий убит в драке, в кабаке. Она удивилась тому, что ей так показалось. Привычное ощущение догадки появилось в ее сердце — но не легко, как это было шесть лет назад, когда догадка впорхнула сама по себе, с легкомыслием воробья; нет, сейчас догадка влетела железной птицей с железными крыльями,

«Он, наверно, выпил полный рог вина», — подумала она, озираясь, как будто мысль эту мог кто-нибудь увидеть — эту мысль могли подслушать стены, и она почувствовала дикую сладость страха, — он, наверно, выпил полный рог вина, красного вина, как его учил любимый учитель семинарии… Красный цвет веселее белого… Красное вино, но не кипиани, а другое… Какое другое? Почему она помнит все, но не помнит, какое вино нужно выпить? Полный рог…

Она села, держа на коленях газету. Железная черная птица рвалась в сердце железными крыльями радостного страха.

Значит, Троцкого больше нет. Нет больше на́большего черта, вселенского Вельзевула, мера которому — преглубокий ад. Преглубокий ад — это из протопопа Аввакума. Но почему она вспомнила протопопа Аввакума, которого никогда не читала? Как тогда сказал Павел — протопоп Аввакум влез в еврейских мальчиков и повел на баррикады! И вдруг она увидела яростного еврея в новенькой черной кожанке. Он трепетал решимостью. «Троцкий», — сказали ей тогда. Почему — Троцкий? Откуда он взялся вдруг, как будто ни с того ни с сего? Он мелькал в Таврическом, а потом шел по длинному коридору Смольного, распихивая солдат, как распихивают вещи, шел в свою шестьдесят седьмую комнату, как будто эта комната ждала его одного, и немолодые рабочие, стоявшие с винтовками у дверей, отклонили штыки и сами открыли створки. Они сделали это, как знатоки высокого церемониала, — он им нравился.

Маленький незаметный Коба в офицерской шинели неспешно ковылял по Смольному, и именно здесь, возле шестьдесят седьмой, выскочив из двери, Ульянов ошалело ткнул в него пальцем — «Прекрасно!» — и они скрылись за дверью. Что это было? Ах, да! Первое правительство! Без Зиновьева, без Каменева, но с Троцким и с Кобой

Больше она ничего не могла вспомнить — только одно ощущение ожило в ней — чужой, надменный, озаренный блистательной удачей, худощавый, длинный еврей и маленький, сонливый взором и нескладный походкою Коба. И — Ульянов, Ульянов, Ульянов — мятущийся с бумагами, с телеграфными лентами! Солдатские спины, котелки, замасленные кепки — и ни одного лица в памяти, чужое, надменное, озаренное блистательной удачей и маленькое, рябое личико. «Прекрасно!» — ткнул тогда пальцем Ульянов. Бритый и, кажется, еще в парике! Нет, парик он уже снял…

А теперь Коба, наверно, выпил наконец полный рог вина. Красного, как учил семинарский наставник.

Она сидела и видела то, чего не могла видеть.

94

Вагон командующего Особым Белорусским округом генерала армии Дмитрия Григорьевича Павлова стоял в Беловежской пуще, на запасных путях станции Гайновка.

Свежая беловежская осень, ранняя, едва тронутая влажным золотом, была тиха и душиста. Туман уползал, прятался в лесном полумраке, таял, предвещая синий, теплый, бестревожный день.

Железная дорога, присыпанная мелким щебнем, еще издавала неостывший за ночь горячий запах разогретых шпал, и запах этот примешивался к чистому лесному духу.

Окна вагона были опущены.

В вагоне кроме хозяина и начальника его штаба генерала Климовских находились гости: командующий Московским военным округом генерал армии Тюленев и член военного совета столичного округа армейский комиссар Запорожец.

Прибыли свои — командующий Четвертой армией Чуйков, начальник его штаба Сандалов и начальник штаба Третьей армии Кондратьев.

Старший лейтенант Михаил Суровцев знал: генеральный штаб предполагает провести с окружным и армейским управлениями оперативную игру, со средствами связи, так называемый начальный период войны. Штабы армий начнут игру в местах дислокаций и будут передвигаться сообразно с обстановкой.

Михаил Суровцев, адъютант командующего, стоял возле двери в тамбур в настороженной готовности. В салоне шел разговор высокий, не принимающий в расчет присутствие адъютанта, ибо адъютанты на то и адъютанты, чтобы не существовать в генеральском взоре.

Говорили негромко, продуманно — и