Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

Павлов сказал нетвердо, будто размышлял вслух:

— У немцев теперь не стотысячная армия, как в тридцать втором году, а трехмиллионная… Свыше трехсот соединений…

Гости молчали. Павлов поглядывал, ждал, что скажут на его слова, как направят разговор, и, словно прося прощения, все-таки продолжил:

— Если враг (покосился на Тюленева) перед началом войны сосредоточит у наших границ хотя бы две трети своих сил, нам, в первое время конечно, придется обороняться… Может быть, даже отступать…

Запорожец поднял голову, но ничего не сказал. Павлов спохватился:

— А вот когда из тыла подойдут войска из внутренних округов, когда мы достигнем уставной плотности семь с половиной километров на дивизию, тогда, конечно, можно будет двигаться вперед и не сомневаться в успехе. Не так ли?

Михаил Суровцев испытывал тоскливую жалость к командующему. Павлов будто чего-то выпрашивал у гостей. А чего выпрашивать? Все знают уставную плотность и все знают, какая она на самом деле. И все знают, что делается за Бугом у немцев. Но гости были непростые, они прибыли из Москвы, оттуда, где таилась недосягаемая политика, и Павлов побаивался гостей, побаивался сказать им то, что висело в воздухе: немцы накапливают железную силу. Павлов округлял разговор, уводя его в пустоту.

Гости молчали. И вдруг Чуйков — и не гостям, которых командующий Особым округом побаивался, а ему самому, Павлову:

— Вам хорошо известно, товарищ командующий, что в первом эшелоне Четвертой армии весной этого года было всего лишь две дивизии на сто пятьдесят километров фронта! Летом нам подбросили еще одну дивизию. Теперь плотность — пятьдесят километров. Где уж тут устав! Это же не армия, это в лучшем случае — корпус! Далеко еще до устава. Затребуйте из тыла страны хотя бы три дивизии!

Неожиданно Павлов взорвался. Он только что выпрашивал у гостей того же, что Чуйков потребовал от него. Но он намеком, а командующий Четвертой армией требует. Чуйков ставит Павлова в положение неприятное.

— Вы что, хотите спровоцировать войну? — закричал он и — уже тише, усталым голосом, — да и казарм у нас нет для размещения новых войск…

Михаил Суровцев чувствовал, что оба они — и Чуйков, и Павлов — хотят одного. Дайте еще хотя бы три дивизии! Но Павлов ближе Чуйкова к высокой политике, к Москве, к гостям. Он не должен идти на поводу у своих подчиненных.

Чуйков обращался к Павлову так, будто в вагоне никаких высоких гостей и не было. Он вообще грубоват, этот Чуйков, а сейчас он ведет себя нарочито неприлично. Михаил Суровцев всей душою был за Чуйкова и жалел Павлова, который, вместо того чтобы поддержать командующего Четвертой армией, — просто сник и растерялся.

Сандалов поспешно поддержал Чуйкова, но заговорил мягко, политично:

— Выдвижение новых дивизий можно провести под видом учебных сборов… Будем строить пока землянки…

И тогда заговорил гость, армейский комиссар Запорожец:

— У нас с Германией договор о ненападении, и нет никаких оснований сомневаться… Крепкий договор с Германией — результат гениальной прозорливости товарища Сталина. Мы можем спокойно жить и строить социализм. Надо читать газеты, товарищи! Да и вообще мне начинает казаться, что у вас здесь некоторые командиры начинают проявлять чрезмерную немцебоязнь…

Слово, видимо, должно было рассмешить. Павлов хохотнул в три кашля. Климовских тоже попытался улыбнуться. Чуйков, Сандалов и Кондратьев молчали. Климовских, чтоб унять неловкость, спросил армейского комиссара учтиво:

— Вы высказываетесь в данном случае, как член военного совета Московского военного округа или уже как начальник главного управления политпропаганды Красной Армии?

Спрошено было ловко, вовремя, Александр Иванович Запорожец приятно потупился:

— Кандидаты есть и кроме меня…

Чуйков и Сандалов переглянулись искоса, незаметно. Павлов посмотрел на своего начальника штаба одобрительно.

Климовских сказал:

— Предлагаю позавтракать на воле.

— Завтрак — не главное, — сказал дружелюбно Запорожец, — но без него не обойдешься.

Теперь все повеселели, Михаил Суровцев сообразил: выйдут из вагона. И спустился на щебенку. Один за другим — первый Павлов, за ним гости, потом остальные — генералы спустились на чистенький полустанок. Возле дощатого стола, покрытого белой скатертью, суетились красноармейцы — человека три — и повар в колпаке.

— Бабье лето, — сказал Запорожец, потягиваясь и зевая от удовольствия, — красота какая…

— Рано еще, товарищ армейский комиссар первого ранга, — прилично возразил Климовских, — по-старому еще только август кончается… Бабье лето ожидается в начале октября… По-новому стилю…

— По старому, по новому, — благодушно проворчал Запорожец, — все равно — красиво… А раз — красиво, значит — по новому!

Сказано было на веселье, но рассмеялись не все. Чуй-коз, Сандалов и Кондратьев молчали.

Заметив Михаила Суровцева, командующий Особым Белорусским военным округом генерал армии Павлов дружелюбно сказал:

— Такие-то дела, капитан.

Михаил Суровцев вытянулся — командующий присваивал ему следующее звание.

Сорок первый год

95

Юлия Семеновна старалась не вспоминать Карла Краузе, но словечки его вспыхивали в ней то и дело, как спички в ночи, ничего, собственно, не освещая, но давая знать, что коробок еще не пуст. Карл Краузе ушел навеки, он был, конечно, мертв, и она приучила себя к этому, но спички то и дело вспыхивали, то бодря ее в темноте, то, наоборот, пугая до смерти неожиданным напоминанием.

Она называла Кобу Кобой, разумеется, про себя, в глубокой глубине души, и иначе не могла его называть, несмотря на его вселенское имя, которое знали даже дети, едва научившиеся лепетать. Она сама не знала, почему называет его так — то ли в память о юности, которая была почти что нереальна, то ли потому, что этот маленький, молчаливый, невзрачный человечек был приспособлен всем своим существом не к имени, а к тайной кличке и возникал всегда неожиданно и так же неожиданно исчезал — мягко и неслышно.

В том, что она его так называла, не было ни доли насмешки. Наоборот, тайное, плохо сознаваемое восхищение его сверхчеловеческой сутью мешало ей называть его про себя тем исполинским именем, которое он теперь носил.

Карл Краузе называл Адольфа Гитлера Шикльгрубером, содрогаясь от бессильной ярости. Он топтал его. Он изображал его, нарочито ссутулясь и прикрыв обеими кистями срам— любимая поза вождя немецкого народа. У Шикльгрубера были бабьи покатые плечики и большой отвислый зад. Сухой, поджарый, ширококостный и длинный Карл Краузе никак не походил на него, как ни старался. Карл смешил не тем, что показывал фюрера, а тем, что это у него не получалось. Юлия Семеновна смеялась и понимала Карла — конечно, фюрер был не Гитлером, а