Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

респектабельная, велеречивая и возвышенная. Это драка за место на нарах, за право находиться рядом с Сусликом, делать его норму и отбирать для него пайку у социально далеких фраеров.

Карл Краузе слушал Школикова, и ему казалось, что логика, без которой ничего нельзя понять, выстраивается. Он вспомнил непонятный разговор с Карлом Радеком перед Испанией. Разговор, который сделался вмиг понятным, когда Карл Радек оказался врагом народа. Карл Краузе будто прозрел: Радек был провокатор! Ну конечно, провокатор! И вдруг — если Радек был провокатор, почему же Коба посоветовал поговорить с ним? Может быть, Коба не знал, что Радек — провокатор? Если бы он не знал — все было бы логично. Было бы. Но — не было. Потому что, когда Карл Краузе вернулся из Испании — Коба играл с ним, как кот с раненой мышью. Как Суслик, по мановению брови которого Евразихина затолкали под нары. Но Евразихин верит, что лагери надо воспринимать как задание партии. А Карл Краузе начинает отходить от ожога, когда Школиков ошпарил его мозг.

Когда же кончится это задание партии? Это Евразихин может ждать, а Карлу Краузе ждать нечего. Он расстрелян. Он жив потому, что где-то что-то перепутали. Так объяснил Школиков. Школиков все знает. Карл Краузе мертв, ему нечего ждать. Но он жив! И логика состоит в том, чтобы выжить, будучи мертвым. А как? Он знал жизнь, как абстракцию, как баррикаду политической борьбы за освобождение рабочего класса. А на самом деле жизнь оказалась чем-то совсем другим — окошком, откуда выдают вонючую рыбную баланду, и надо успеть схватить эту баланду, заглотать, иначе — умрешь…

91

Двадцать третьего августа был заключен договор о дружбе и ненападении между Германией и Советским Союзом.

Риббентроп приезжал в Москву, Молотов ездил в Берлин. Газеты помещали фотографию, на которой Гитлер поддерживал Вячеслава Михайловича под локоток рукою, на рукаве которой имелась повязка со свастикой.

Знающие люди говорили негромко, что флаг и повязка у фашистов — красного цвета с белым кругом, в котором — черный фашистский знак, свастика. Не хотелось, чтобы повязка на рукаве Гитлера была красная, а непременно коричневая, а лучше — черная. Да она и получилась на клише черной…

Дружба согласно договору росла, Гитлер занял половину Польши, предоставив другую половину нам, и в знак такой дружбы в Бресте устроен был совместный парад подружившихся советской и германской армий. Парад принимали: от имени немцев — генерал Гудериан, от нашего имени — генерал Кривошеин. И одно только не то чтобы утешало, а как-то теплило надежду: не маршал Буденный все-таки и не маршал Ворошилов, а какой-то безвестный генерал Кривошеин. В случае чего можно будет сделать вид, что никакого парада и не было…

По пока дружба разгоралась вовсю…

* * *

Тридцать первого октября тысяча девятьсот тридцать девятого года на сессии Верховного Совета Вячеслав Михайлович Молотов говорил:

— Германия находится в положении государства, стремящегося к скорейшему окончанию войны и к миру, и Англия и Франция, вчера еще ратовавшие против агрессии, стоят за продолжение войны и против заключения мира…

Два месяца мира и нечаянной дружбы с гитлеровской Германией, освободительный поход на Польшу еще не успели вытеснить из души горячащую многолетнюю ненависть к фашизму. Однако ненависть эта, как вдруг выяснилось, вовсе и не была непримиримой, а была она какой-то митинговой, взвинченной, бездумной. Поэтому, когда вдруг, с ходу, государственная политика повернулась задом наперед, — в душе, постоянно взыскующей простодушного упокоения, возникли в пользу этой политики сладостно-неопровержимые доводы: не можем же мы допустить, чтоб фашисты хозяйничали у нас под носом, не говоря уже о том, что пора протянуть руку помощи братьям белорусам и украинцам, томящимся в панской неволе!

Довод сей как-то ловко свалил с плеч груз непонимания, и стало легче на душе. И еще стало легче на душе от простодушного понятия, причащающего к народной власти — один пишем, два — в уме: что же, мы фашистов не обдурим? Не таких дурили!

А товарищ Молотов говорил:

— Идеологию гитлеризма, как всякую другую идеологическую систему, можно признавать или не признавать — это дело политических взглядов. Но любой человек поймет, что идеологию нельзя уничтожить силой. Поэтому не только бессмысленно, но и преступно вести такую войну, как война за уничтожение гитлеризма, прикрываемая фальшивым флагом борьбы за демократию… Мы всегда были того мнения, что сильная Германия является необходимым условием прочного мира в Европе…

Конечно, сильная Германия в центре Европы была залогом мира.

* * *

После того как взят был Карл Краузе, Юлия Семеновна ходила на Кузнецкий, стояла в очереди к окошку, к которому пробивались сотни, а может быть, тысячи женщин.

Из окошка ей сказали:

— Десять лет без права переписки. Не ходите. Ничего другого не услышите.

Десять лет. Значит — до сорок восьмого года. Значит,

Лауре будет тогда — восемнадцать.

— А ему можно написать?

— Вам русским языком говорят: без права переписки!..

После того как уехал на Донбасс Иван, Юлия Семеновна изо всех сил старалась быть мертвой. То есть она жила и даже просматривала и подписывала Лаурины дневники. В школе, в которой училась Лаура, почему-то ввели английской язык. Зачем? Везде — немецкий, а здесь — английский. Его начнут преподавать через год, но сообщили об этом родителям сейчас. Зачем?

Лаура хорошо училась, прибиралась в доме, ходила в магазин, ни с кем не водилась — и молчала, молчала. У Юлии Семеновны остро болело сердце, когда она смотрела на свою восьмилетнюю дочь.

— Зачем тебе английский учебник? — спросила Юлия Семеновна. — Еще рано, успеешь…

— Я уже знаю английские буквы… Мне интересно…

Лауре интересно. Иван устроен. Все образуется. Десять лет без права переписки. Долго. Но ведь Лаура только что родилась, а сейчас ей уже скоро девять лет. Юлия Семеновна строила свою самозащиту. Но, помимо ее воли, как бы расталкивая, разбивая, сокрушая самозащиту, которую она вокруг себя воздвигла, в мозг ее врывались сведения, которые появлялись ниоткуда, и отразить их не было сил. Десять лет без права переписки— это расстрел. Карл расстрелян. Нет, он не может быть расстрелян!

В Бресте переданы были немцам композитор Ганс Девид и вдова поэта Эриха Мюзама. Юлия Семеновна примеряла все к себе. Она теперь тоже вдова! И вдова немца! И сегодня ночью (непременно ночью!) ее посадят в машину, повезут на вокзал и отправят в Брест отдавать Германии — сильной Германии в центре Европы. А Лаура, знающая английские буквы?

Коба сказал:

— Не Германия напала на Францию и Англию, а, наоборот, Франция и Англия напали на