Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

— Почему?!

— Потому что эта посылка — произведение природы, так устроен мир, и природа ничего иного нам не дала в этом смысле… Для нас существует только то, что воспринимается…

— Значит, то, что вами не воспринимается, — не существует?

— В общем, нет…

— Ну а когда вас еще не было на свете — мир существовал? Когда вы его еще не воспринимали!

— Существовал. Но для тех, кто его воспринимал.

— А когда никого еще не было?

— Видите ли, мы можем представить себе такую среду, в которой нет и никогда не было никакого индивида. Но представляя эту среду, мы никак не можем откинуть себя. Мы можем игнорировать себя или вообразить время, когда не было ни одного существа. Однако и в том и в другом случае мы будем все равно налицо. Все равно — либо как сегодняшние зрители, либо как вспоминатели, чья фантазия основана на сегодняшнем восприятии жизни… Познание невозможно без того, кто познает… Авенариус вовсе не отрицает объективного мира. Он лишь говорит, что познание невозможно без субъекта. А дальше уже все зависит от нашего толкования — субъект — субъективизм, субъективизм — идеализм, а идеализм — антиматериализм…

И четко, оттуда, из десятого года:

— Юноша! Вы — филистер! Вы начитались «Вех»! Вы ползаете на брюхе перед этим вашим Достоевским! Революционеру все дозволено, если он революционер!

Они стояли у входа, кажется, ждали кого-то или просто задержались.

— Это похоже на игру без правил, — пробормотал ошеломленный Павел Кордин.

— А вы предпочитаете правила без игры? Поздравляю вас! Это и есть худший идеализм! Вы не сдвинете камня!

У входа в бистро торчала каменная тумба, кнехт, возможно остаток древней коновязи. Небольшой человек в канотье ткнул в тумбу круглым носком ботинка, ткнул, должно быть, сильнее, чем предполагал, и, вероятно, ощутил боль. Он отдернул ногу, посмотрел на камень и ударил его снова, как бы в отместку, но уже с разумным усилием. Камень принял удар, как принимал столетиями, — не шелохнувшись. Человек в канотье шагнул к двери и вдруг подбоченился под люстриновым пиджаком — широкоспинный, с крепко расставленными короткими ногами.

Что это было? Какой-то реферат, на который Павла Кордина, сомневающегося в марксизме, затащили друзья.

Человек этот, должно быть, брился через день. Рыжеватая бородка была чуть-чуть длинновата для скуластого лица, точно подстриженные усы щетинились, нейдя к шелковистой бородке. И вдруг Павел Кордин сегодня вспомнил, что тогда — тридцать лет назад — знаменитой бородки на человеке этом не было! Были только усы, как у мастерового! Он рядился под мастерового! Он был воспитан, вырос, несомненно, в киндерциммер, но, как показалось Павлу Кордину, тяготился именно этим. Он грассировал привычно, с детства, с немецкого и французского языка, мягко, как Милюков, которого Павел Кордин со товарищи освистали.

— Садитесь! Подождем немного! Еще не все пришли! — слышал Павел Кордин сегодня, через тридцать лет.

А тогда в бистро входили люди русского вида в посадских косоворотках, в щегольских клетчатых пиджаках, в полосатых макслиндерских брюках. Одни хотели опроститься одеждою, другие, наоборот, одеждою же оевропеиться. Они окружали столик, за которым сидел человек, нарочито не снимавший канотье. Человек этот говорил уже не одному Павлу Кордину, а всем им, не глядя на них:

— Мы не станем играть по правилам, предложенным нам буржуазией! Пусть буржуазия играет по правилам, предложенным пролетариатом!

— Как же вы ее заставите? — не сдавался Павел Кордин.

Человек этот был ему неприятен, но еще более неприятным было ощущение давящего, несокрушимого, недосягаемого, всеподчиняющего яростного превосходства, которым сверкали узенькие глаза.

— Как? — он, как дождался вопроса, радостно дернулся к столу, вдавился грудью в край. — Силой, милостивый государь! Силой! Так же, как буржуазия заставляет пролетариат подчиняться своей воле!

— Следовательно, — преодолевал неприязнь Павел Кордин, — вы играете по правилам, предложенным буржуазией?

— А вот это, мой дружок, — спокойно ответил этот человек и откинулся на гнутую спинку венского стула, — называется мелкобуржуазное словоблудие. Позвольте узнать (сощурился, привалив голову к плечу), сколько вам ставили из логики в гимназии?

Кто-то из стоявших вокруг хохотнул на вопрос.

— Пять, — облизнул губы Павел Кордин.

— Превосходно! — кинул в него пальцем этот человек. — Вы оправдываете надежды своих педагогов!

Еще кто-то хохотнул. Павел Кордин почувствовал спиною, кожею опасность одиночества перед сплочением единомышленников, перед объединением ватаги.

— Но я надеюсь, — упрямо проговорил Павел Кордин, — и у вас было пять из логики?

Смех вдруг оборвался. Люди вокруг задышали настороженно, обиженно. Павел Кордин ощутил затылком: нельзя задавать вопросы этому человеку!

— Не надейтесь! — замахал указательным пальцем этот человек. — Четыре, милостивый государь! Че-ты-ре! Один грек сказал, что все греки лгут. Эрго — он либо сказал правду, либо солгал! Вздор! Казуистика!

Вскрик его взбодрил, развеселил. Все вокруг снова засмеялись. Человек этот будто не слышал одобрительного смеха.

Он снял наконец канотье, сунул под стул, завалил облысевшую со лба голову, посмотрел на Павла Кордина весьма дружелюбно и метнул в него пистолетиком палец:

— Юноша! Если вы так упрямо и беспомощно станете держаться пошлых истин, вы никогда не победите!

Он смотрел сощуренно и смело, узкие запрятанные глаза сияли жестким знанием и непреодолимым весельем. Он не шутил, он говорил неслыханную, небывалую дозволенность, ошеломившую Павла Кордина настолько, что Павел Кордин лишь расширил глаза и приоткрыл рот.

— Испугались! — расхохотался этот человек и еще раз метнул пальцем.

Хохот его вырвался внезапно и внезапно пропал. Он сунул руку в карман, веселье в щелках его исчезло, осталось только смелое жесткое знание:

— Молодой человек! Философ и революционер — это не одно и то же!

Павел Кордин забормотал:

— Я плохо понимаю это… Я — инженер…

— И вы полагаете, этого достаточно, чтобы уйти в кусты? Хорош!

— Почему — в кусты? — возмутился Павел Кордин, преодолевая подчиненность, которая все время разговора давила его, как необъяснимая вина школяра перед развеселившимся учителем.

— Потому что — в кусты!

Но Павел Кордин преодолевал робость. Он искал предмет спора, но предмета не было. Был спор, и все. Павел Кордин искал выход. Он хотел хотя бы утихомирить этого человека, может быть даже польстив ему как автору:

— Я читал вашу книгу… Она меня восхитила поначалу… Впрочем, вам — лучше знать…

— Да-с! — перебил он немедленно. — Мне лучше знать!

Он смотрел убийственно метко, уничтожающе весело, ввергая Павла Кордина в отчаянье своей непобедимостью.

— А вы можете вообразить, что есть вещи, которые мне лучше знать?! — неожиданно вскричал Павел Кордин, преодолевая отчаянье.

— Какие вещи? — не шевельнулся этот человек.

— Мосты!! Вы умеете