Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

Он многого не понимает, этот старый мещанин. Он не понимает, что защита поддерживает обвинение, что это ид, из которого уже не выйти.

Вот уже второй год профессор молил Бога, в которого не верил с гимназии, чтобы его, профессора Красовицкого, не арестовали. И не потому, что боялся за себя (ему казалось, что за себя он не боится), а потому, что его охватывал ужас, когда он думал, что будет с восторженным сердцем дочери, если его, профессора Красовицкого, возьмут.

81

Вышел долгожданный «Краткий курс истории ВКП (б)».

Это был неуклонный стиль Кобы, неуступчивая его способность сводить к простоватой задачке путаную затейливость бытия. Коба выносил за скобки все, что было лишним для его арифметики, и арифметика его оставалась чистой и ясной, как урок, задаваемый школяру.

Юлия Семеновна увидела вновь — в который раз — молчаливого сумрачного семинариста, который в ночь под новый тысяча девятьсот тринадцатый год рассказал ей в краковском кабачке странную притчу о врагах.

Она читала теперь эту книгу и узнавала в ней житие снятого апостола, чистое житие, проходящее в постоянном изведении чертей.

Черти были разные — деревенские лешие с бородами и обрезами, домовые с дипломами спецов, лукавые блазнители с мелкобуржуазной прелестью, националистические шайтаны, меньшевистские духи зла с невидимыми тенетами, белогвардейские князья тьмы и иноземные ученые дьяволы… А были еще запечные бесы с дискуссиями и оппозициями, коварные недруги, неключимая сила, ненавистники рода человеческого.

Но святой побивал их честным знамением — и изгонял, и низводил, и оставался бодр, ибо был свят.

Черти были разные, но желали одного — ниспровергнуть святость мерзостью. Черти были разные, а дума их была единая, черная, изложенная с первобытною простотою, ибо черти на то и черти, чтобы ничего, кроме чертовства, не было в них отродясь.

А он побивал их и спасал от них и от их наваждения.

Но был еще набольший черт — сатана, вельзевул, и мера ему была необъятна — заморский ад преглубокий, бездонная прорва, в коей обретался он, и смердел, и подвигал нечистую силу, клеймленную рать врагов народа — леших, домовых, блазнителей, дьяволов, бесов. Был он недостижим, этот адский вельзевул с бороденкой клинышком, с ненавистными окулярами, со змеиным умствованием на проклятом личище.

И поняла она — не будет покоя святому, доколе чадит смрадом своим тот недобитый набольший черт.

Она читала простодушные четьи минеи, волшебный катехизис, свод деяний, написанный с упрямой незатейливостью, и понимала, что суть бытия не в сути, но в изложении. И еще понимала она, что никому уже не любопытна истина, да и ненадобна она никому. Катехизис годился для заучивания, а не для размышлений. Размышлять уже было не над чем, все было ясно. Наступило время акафистов и молебнов, без которых простой человек не может существовать.

Символам молился, символам ужасаемся, говаривал Евграф Лукич Коршунов.

Она вспоминала въедливые слова Коршунова, раздражавшие ее слова Павла, которые она не хотела слышать, понимать, знать.

Гимназисты кончились. Верх взяла церковноприходская меньшая братия. Гимназисты кончились, верх взяли посадские — расторопные баловни их высокомерной любви. Гимназисты были выведены за скобки пряморечивой арифметики. Их вывели туда, куда сама она не попала великим чудом, по странной прихоти Кобы…

82

Гимнастерка на Климе Ворошилове была длинной, почти до колен, толково заправленная за широкий ремень со звездою на пряжке. Складки тонкого сукна убегали за спину, мягко пузырились сзади, за крепкими плечами. Два кармана со складочкой до пуговицы расположились на груди, не большие, не малые, а ровно такие, чтобы приподняться над дыханием и предъявить по всей комплекции ладную молодцеватость, с которой — хоть в огонь, хоть в воду, хоть куда приказано…

Пуговицы на Климе были роговые, вольные, будто с пиджака, но не пиджачного цвета, а коричневатые в зелень, приметанные не крестиком, а двумя короткими параллельками под цвет сукна.

Две канительных звезды — по мысам немалого воротника — особенно золотились новизною, чрезвычайностью от того, что сияли на хорошей командирской одеже, сшитой с армейской смекалкой — и по мерке, и как бы с запасом, который не гнетет, кушать не просит, а красоты добавляет.

Красноватый лик легендарного маршала бойко глядел с короткой шеи, окруженной четким подворотничком недоступной белизны и ровности.

Клим натянулся, насторожив светлые глаза на рыжеватую жестковласую главу, на короткие небыстрые пальни, сующие в трубочку мохнатый, мелкорезаный, путаный табак, и чувствовалась в маршальском взоре готовность подсобить.

Карл Краузе сидел в тишине, порываясь встать, но удерживал себя на стуле. Он видел мешковатую габардиновую спину, неширокие шаровары, напущенные на мягкие сапожки, и ему казалось, что сапожки эти без каблуков — то ли от того, что ворс ковра был высок, то ли сами по себе.

Одеяние Кобы было военным, но мягким — без выправки и без подворотничка. Кроили его и строили, конечно, на армейской швальне с любовью и совестью, но без уставной тревоги за каждую складку. И от того все напуски этого одеяния были штатскими, вольнонаемными, не предназначенными ни под ремень, ни под голенище, ни под портупею, ни под знак различия.

Клим стоял в ожидании.

Коба доминал табак, раздумывая, и в думах клонил главу то чуть-чуть вправо — и тогда поднимал левую бровь, то чуть-чуть влево — и тогда брови его хмурились.

А Карл Краузе сидел, посаженный на стул, сидел в высоком присутствии, что было и неучтиво и бестактно.

Тишина затянулась. Карл Краузе из последних сил справлялся с необходимостью подняться. Но когда он напружинился чтобы встать, — под мешковатым френчем зашевелились лопатки, будто заметили его нетерпеливость — и Коба негромко проговорил:

— Сидите, товарищ Краузе, сидите…

Клим вздохнул.

Коба домял табак в трубке, слегка повернулся, поднял на маршала черноватую левую бровь и сказал, не глядя на Карла Краузе:

— А что думают республиканцы о вооружении мятежников?

Теперь Карлу Краузе стало легче. Он сказал:

— Товарищ Сталин, Гитлер снабжает генерала Франко не самым новейшим оружием.

Не опуская поднятой на Ворошилова брови, Коба медленно повернулся к Карлу Краузе и, тихо ступая, направился мимо него к окну.

— А почему вы думаете, что немцы (с этими словами он остановился около Карла Краузе, взял в зубы трубку, достал коробок и зажег спичку), почему вы думаете, что немцы (он не закурил, а дал догорать огоньку, вернулся к пепельнице, положил спичку на хрусталь, посмотрел, как она скручивается, догорая), почему вы, товарищ Краузе, думаете, что немцы (в третий раз повторил он это