Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

«Товарищ Сталин! Пощадите моего сына. Он вам предан, как был предан я».

Сергей Михайлович отодвинул правый ящик и сразу увидел «бохардлюгер».

Ему показалось, что пистолет лежит ближе, чем он его положил. Парабеллум как бы сам подполз к ближнему краю ящика.

Чего они захотят? Просто смерти комкора Суровцева или еще и глумления над ним перед смертью? Может быть — пока ни того и ни другого. Но это — пока. Так смерти или глумления перед смертью? Нет, комкор Суровцев не так известен, чтобы глумление над ним доставило радость великому народу.

Сергей Михайлович вообразил вагон восемнадцатого года в Царицыне, наклоненную над бумагами рыжеватую голову и большой офицерский наган, лежащий на кипе бумаг. Сейчас рыжеватая голова поднимется, и судьба будет решена.

Но воображение схлынуло вмиг, как смылось. «Бохардлюгер» мягко цокнул металлом о металл. Ну да, там еще — наган. Там кругленькая масленка, тряпочки, маленький шомпол, отвертка. Личное оружие надо держать в порядке.

Сергей Михайлович взял в ящике аккуратно сложенную холщовую тряпицу, расстелил перед собою, поставил масленку, взял парабеллум, полюбовался редким вишневым калением, надавил большим пальцем зажим — обойма выползла из рукоятки, оттянул кверху складывающийся затвор — в стволе не было патрона — и стал медленно разбирать пистолет.

Части ложились на холст в порядке, который рисуют на учебных плакатах. Из обоймы скромно высовывался круглый кончик девятимиллиметровой желтоватой пули.

Сергей Михайлович не торопился ни чистить, ни собирать красивый пистолет, он только отвинтил зачем-то крышечку масленки. Потом взял из ящика старый, потертый, бывалый наган привычного черного воронения, взвесил в руке. Из этого нагана Петренко пристрелил в пятнадцатом году покалеченного коня, чтоб не мучился. Коня звали Бутуз. Он сломал ногу в буреломе и хохотал от боли. Конь — это ноги, учил фельдфебель еще в кадетском корпусе, на плацу.

Сергей Михайлович смотрел в наган, в ствол, в дуло. Это — самовзвод. Одним нажимом крючка поворачивается барабан, заводится боек и опускается по капсюлю патрона. Он очень просто устроен, разобрать его ничего не стоит. Может быть, собрать парабеллум, положить рядом с наганом, посмотреть, как они разнятся?

Что же будет с Мишей?

И вдруг Сергей Михайлович как будто прочел на портрете — на лице Сонечки — что делать. Он почувствовал легкость, а с легкостью теплынь, как летом на пляже у ленивой волны.

Сергей Михайлович положил наган на тряпицу, взял только что написанное письмо, перечитал и вдруг увидел на краю стола пепельницу, полную окурков. Значит, он все время курил и не замечал, что курит и курит. Пепельница была с затылочком, на который надевался спичечный коробок. Сергей Михайлович потянулся через стол над тряпицею и задел масленку. Она упала, но не потекла: масла в ней почти не было. Он чиркнул спичкой, сунул в огонек письмо, положил на окурки, сел смотреть, как скручивается бумага «…Пощадите…». Дождался, пока сгорит.

Потом взял наган, обнял большим пальцем крючок, приложил дуло к сердцу и сжал наган в кулаке. Сначала прогнул боек, потом стал как бы нехотя поворачиваться барабан, потом боек откинулся назад бодрее и вдруг, сорвавшись с предела, отчаянно, неудержимо налетел на заждавшийся капсюль патрона — с треснувшим громом…

76

— Демократия, — сказал Рыбин, тускло, несильно посматривая на Павла Кордина, — это господство народа, а диктатура — это господство одного человека. Но если этот человек является таким идеальным выразителем воли народа, как у нас, — разве тогда демократия и диктатура — не одно и то же? Советский Союз — государство феноменальное, необыкновенное, к нему не подходят привычные мерки…

Павел Кордин слушал, помешивал крепкий чай, чувствовал на себе взгляд Рыбина, но сам головы не поднимал.

— Вот так будем работать, Поп, — улыбнулся Рыбин.

— Да, — поднял голову Павел Кордин, — только так… Что же ты мне прикажешь делать?.. Там у меня книги остались…

Рыбин вздохнул, заговорил о деле:

— Возвращаться в Евдокимовку тебе не нужно. Второй раз я тебя уже не вытащу. Поедешь в Кузнецк, в Сталинец. Там — тише. Научный кадр. Диктатуре пролетариата нужна качественная легированная сталь. Кажется, мне удалось им это втолковать… А контейнер с книгами тебе перешлют туда… Я договорюсь… И — еще: я не уверен, что тебе нужно видеться с супругой коминтерновца… Успеешь… Если будем живы…

Закричал ребенок. Рыбин поморщился и взял папиросу.

77

Этап был невелик — сорок два человека.

Их остановили внутри лагеря возле длинного барака, сложенного из заледеневших бревен. За бараком тяжелели под непроницаемым снегом какие-то насыпи.

Возле барака стоял сытый коренастый человек в ватнике, в ватных штанах, в валенках, на которые были наклеены куски черной резины. Человек этот был заключенный, но теплая одежда и румяное, как бы горячо парующее на морозе лицо — говорили о том, что он пользуется особыми привилегиями.

Человек подошел к прибывшим, посмотрел, не глядя ни на кого, и спросил лениво, будто знал ответ заранее:

— Печники есть?

Они молчали.

Баранов, избитый, измордованный, постоянно ощущавший медленно уходящую из тела боль, посмотрел на человека этого ненавистно — на сытое лицо, на хорошую одежду и подумал, что он-то, человек этот, и есть враг народа, о котором не знает товарищ Сталин, как не знает, что делают эти паскуды в тюрьмах.

Чин в белом полушубке и в таких же подклеенных резиной валенках — начальничек — был паскудой, из тех, на которых у Баранова уже не хватало ненависти. Чин смотрел остро, придирчиво, будто все эти полузамерзшие, голодные, замученные люди что-то скрывали.

— Ну? — спросил чин. — Оглохли? Есть печники?

Профессор Бродский, стоявший рядом с Барановым, негромко сказал:

— Я — печник…

У Баранова закружилась голова от ненависти. Профессора он опасался, не любил, его улыбчивую участливость воспринимал как подвох и его-то, профессора, считал истинным врагом народа. Профессора не били, он подписывал все, что ему подсовывали, и рассказывал, не скрывая какой-то непостижимой, постоянно озлоблявшей Баранова усмешечки. Печник! Какой же он печник, сволочь. Баранов едва не задохнулся побитой, болевшей по всем швам грудью.

— А ну, выйди, — сказал чин, не разобрав, кто отозвался.

Профессор вышел из кривой шеренги. Чин посмотрел на него пренебрежительно:

— Ты?

— Я.

— Что-то не видать по тебе.

Баранов почувствовал бессильную радость: сейчас его — в ухо, этого печника! За его усмешечки! За его брехню!

— Я складывал доменные печи, — услышал он спокойный (с усмешечкой!) голос профессора.

— Так бы и сказали, — кашлянул чин и отвернулся к сытому, — бери его… Пускай переложит… Доменную печь…

Сытый кивнул:

— Пошли…

Профессор Бродский