Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

страницы книги, торопился найти нужную страницу: кто взят? Родственник? Но родственников не было или таких не было. Родители школьных товарищей? Нет! Она вообще не плакала, когда их брали. Боже мой! Может быть, в газете о нем — о самом докторе Красовицком? Да, скорее всего, о нем самом! Добрались. Что же теперь? Взять газету, прочитать? Но что там могут написать о нем? Что, кроме адской, дикой, свирепой бессмыслицы, которой они забивают свои газеты вот уже столько лет? Взять газету — значит расстаться с Варей, может быть, навсегда. Ничто уже не изменится, он обречен. Нет. Он будет обнимать дочь до тех пор, пока она сама не оттолкнет его. Час, день, год… Что же с ними будет?

— Папа, — простонала Варя, утирая об него лицо, — у меня больше нет сил…

У нее нет сил… Боже мой, как ей еще понадобятся силы!

— Папа, — всхлипнула Варя, отстраняясь, — это звери… Прочти газету…

Звери, да, конечно, они — звери.

— Я сегодня выступаю на политпятиминутке… Помоги мне… Как врач…

Красовицкий почувствовал, что сейчас упадет. Все вокруг потемнело, он качнулся, но ухватился не за кресло, не за стол, не за Варю, нет! За мысль! Не он! Он еще побудет с дочкой! Пока это не он! Кто же? Теперь уже не важно кто, важно, что не он!

— Прочти! — сказала Варя. Лицо ее было сухим и глаза сухими (когда успели просохнуть?), она говорила, как приказывала. Красовицкого всегда смешила императивная манера дочки. Он пошучивал, предсказывая, что она будет хорошей хозяйкой, когда выйдет замуж. И вдруг: а как она поступит, если газета коснется его самого? Выступит на политпятиминутке? Он даже повеселел от ужасной мысли. Но — пока это был не он. Зачем же думать о том, чего нет? Пока…

— Прочти, — повторила Варя.

Красовицкий наконец посмотрел на газету. Она была сложена так, что заметка сразу бросилась в глаза: «Профессор насильник-садист».

— Где мама? — почему-то спросил Красовицкий.

— Мама? — удивилась вопросу Варя. — Мама ушла в магазин… Прочти, мне скоро в школу…

— Почему ты плакала?

— Не знаю… Я их ненавижу… Прочти и скажи, что это за болезнь? Он прививал болезнь…

— Ну хорошо, я прочту и скажу тебе…

— Нет, читай сразу, я посижу здесь…

— Варя…

— Папа!

Красовицкий вздохнул, уселся в кресло, стал читать.

Доктор Красовицкий знал профессора Плетнева, и ему даже показалось, что это — не тот Плетнев, потому что описываемый профессор укусил в грудь пациентку. И профессор, как указала газета, — бывший кадет. Был ли профессор Плетнев кадетом или не был, доктор Красовицкий не знал, всех ученых или просто грамотных людей можно было называть кадетами.

Что за вздор? Почему укусил? И зачем об этом писать? Неужели это — начало новой кампании? Неужели науськивают толпу на врачей? Доктор ощутил уже не страх, нет — знакомое усталое омерзение. Это омерзение он испытывал уже несколько лет, с той поры, когда понял, кто становится повелителем государства. Лет десять назад Владимир Михайлович Бехтерев, умывая руки, осмотрев его, сказал:

— Типичная паранойя!

Владимир Михайлович тотчас погиб при непонятных обстоятельствах.

Красовицкому казалось, что он один помнит слова Бехтерева. Доктор ни с кем (даже с женою) не делился. Но может быть, не он один помнит?

Варя сидит в кабинете и ждет. Почему она здесь? Никогда и никому доктор Красовицкий не позволял сидеть в его кабинете, если он работал. Никогда никому! Но Варя сидела так, будто кабинет был ее, а не его. Он хотел сказать — выйди, но почувствовал, что не посмеет! Вот именно, что не посмеет! Варя хочет выступать на политической пятиминутке. Он не смеет ее выгнать…

«Потрясающий человеческий документ», — прочитал доктор Красовицкий. Что это за документ? Это письмо несчастной пациентки: «Будьте прокляты, преступник, надругавшийся над моим телом! Будьте прокляты, садист, применивший на мне свои гнусные извращения». Что за пред? «Будьте прокляты, подлый преступник, наградивший меня неизлечимой болезнью, обезобразившей мое тело!» Боже мой, что за обороты? И эта тяжелая настойчивая беспредметность, окольность! Эти риторические повторения! Варя спрашивает — что это за болезнь? Это — паранойя! Вот что это за болезнь! Это писал параноик! Но Варя хочет услышать то, чего ждет (покосился через плечо). Люэс, гонорея, шанкр? Да, конечно, она ждет этого. Ей еще нет шестнадцати лет, но ее воображение грязно! Вот почему она плакала! Она плакала за себя, она примеряла к себе свое воображение — воображение чистого, невинного существа! Боже мой! Девочка! Красовицкий не смел обернуться к дочери. Она ждет, чтоб провозгласить на этой дьявольской пятиминутке название болезни, о которой детям еще не известно, название, которое произносить неприлично! Но заметка позволяла и это! Прилично! Все прилично в борьбе с врагами народа.

Нет, доктор Красовицкий не скажет ей того, чего она ждет. Пусть это будет проказа, бери-бери, какая разница? Это же дети! Но надо дочитать до конца болезненный Пред. Доктор Красовицкий почувствовал стыд от грязного интереса.

«Пусть позор и унижения падут на вас, пусть ужас и скорбь, плач и стенания станут вашим уделом, как они стали моим с тех пор, как вы, профессор-преступник, сделали меня жертвой вашей половой распущенности (Нет! Варя не поверит в проказу!) и преступных извращений. Я проклинаю вас. Б.»

Это «Б» вдруг хлестануло Красовицкого: это же шутка! «Б»! Кто не догадается, что такое «Б»? Шутка больного, неизлечимо больного параноика! Ведь душевно-больные тоже шутят! Неужели это писал он сам? А почему — нет? Что есть такого, чего он не мог бы себе позволить?

Но Варя ждала. Что ей сказать? Красовицкий отложил газету, удивившись, что не бросил на пол, повернулся в кресле к дочери:

— Варя… Я полагаю, если газета не указывает, какая это болезнь, следовательно, называть ее не нужно…

Варя резко поднялась, изумленно и гневно смотря на отца:

— Но мне! Мне ты можешь сказать?!

Боже мой, где же ее слезы? Красовицкий чувствовал, что должен выдержать взгляд. Он еще не понимал, что боится, именно боится дочери…

* * *

Назавтра Вышинский сообщил в «Правде», что материалы по делу Плетнева переданы в следственный отдел по особо важным делам Прокуратуры СССР.

Радостью загремели митинги в лечебных учреждениях. Профсоюз медицинских работников клеймил позором врача-злодея. Самые известные медицинские светила — М. Вовси, Б. Коган, В. Зеленин подписали резолюции митингов.

До самого суда, до семнадцатого июля, медики требовали суровой кары. Профессор Плетнев и получил ее, признавшись в своих злодеяниях, — два года тюрьмы.

И все эти дни и часы доктор Красовицкий боялся, что не назвал Варе болезни,