Сторож брату своему - Леонид Израилевич Лиходеев

названия которой она так непримиримо ждала. Но боялся он не этого. Он боялся, чтобы она не сказала на своей страшной политпятиминутке то, чего она не понимает и что объяснить ей невозможно, потому что она скорее отречется от отца, чем поколеблет свою несокрушимую веру в праведность расправы. Он боялся думать о жизни, которая ждет Варю за порогом родительского дома, дома, где замышлялась правда, но родилась ложь…

75

Измена Тухачевского, Якира, Уборевича, Эйдемана, Корка, Путны, Фельдмана, Примакова, Гамарника — свалилась на Красную Армию враз.

В понятиях военного человека — измена в мирное время есть тайная связь с вероятным противником. А вероятным противником Страны Советов была фашистская Германия. Один маршал, три командарма, четыре ком-кора, один армейский комиссар первого ранга — состояли в сговоре с германскими генералами, которые готовили нападение на СССР.

Этого не могло быть, но это было — согласно приказу наркома за номером девяносто шесть.

Сергей Михайлович Суровцев видел перед собою эти  лица и заставлял себя читать на них сокрытую тайну — самую ужасную тайну военного человека — измену.

Тайна и читалась и не читалась. Почему-то Гамарник морщился в воображении, а Фельдман высокомерно улыбался.

Вероятный противник — фашистская Германия.

Они ездили в Германию — и Тухачевский, и Якир, и Уборевич. Но Сергей Михайлович тоже ездил! Ну и что? Они учили немецких офицеров здесь, в Вольске, еще до того, как Германия стала фашистской. В двадцать восьмом году сам Гинденбург подарил Якиру книгу фон Шлиффена «Канны» и надписал — лучшему полководцу современности. Разумеется, Якиру, сыну аптекаря, льстила аттестация прусского фельдмаршала. Но и Суровцеву был поднесен на память прелестный бохардлюгер образца четвертого года, редкого малинового каления!..

Они были связаны с самого начала революцией, они создавали небывалую армию, и все, что они делали, — было делом их сверхчеловеческого энтузиазма, не знающего сомнений, ибо были они большевики.

Сергей Михайлович думал о страшном приказе и окупался в память, как в холодную воду, которую надо преодолеть, сохранив боеспособность.

Конечно, там, в памяти, находились преодоленные непонятности, преодоленные непоколебимой верой в истцу, ради которой идет битва. И вдруг эти непонятности скользнули, как камни, когда переходят реку вброд.

Якир хвастал еще в девятнадцатом году: восьмая армия, в которой он был членом реввоенсовета, расстреляла восемь тысяч казаков — по номеру армии. Этакому молодцу нужно командовать пятидесятой армией, сотой! Кто так воскликнул с детской радостью в высоком голосе? Сергей Михайлович почувствовал, как шевельнулся затылок каждым волоском. Нет, лучше не думать — кто… Впрочем, они исполняли приказ — письмо Центрального Комитета. Теперь это письмо забыто, сама память о нем — преступление. Но оно было: признать единственно правильным самую беспощадную борьбу со всеми верхами казачества путем поголовного их истребления. Тогда, в девятнадцатом, Якир разъяснял на реввоенсовете: в тылу наших войск и впредь будут разгораться восстания, если не будут приняты меры, в корне пресекающие даже мысль об их возникновении. Расстрел на месте всех имеющих оружие, даже процентное уничтожение мужского населения…

Это было, это подлежало забвению, но это проступало из нетей. Понимание всего этого приковывало Сергея Михайловича к тем, кто объявлен предателями в приказе наркома. Кровавая порука объединяла военные головы, обиженные и взысканные, пригнутые до земли и вознесенные до неба субординацией, послушанием, рвением, дисциплиной. Темные человеческие страсти — зависть и ревность— копошились в теле армейского бытия, как мушиные личинки в язве.

То, что объединяло их когда-то, двадцать лет назад, уплывало, рассыпалось, вытеснялось иными заботами. И главная забота состояла в том, чтобы ревностно соответствовать какой-то всевластной силе, которая назначала им жизнь и смерть, почести и проклятия. Сила эта была и над Сергеем Михайловичем — в недосягаемых сферах государства — и была она рядом с ним — в бытии сослуживцев и была она под ним — в ясных, простодушных глазах красноармейцев. Сила эта была отрадой для всех вместе и опасностью для каждого в отдельности. И паролем ее был тот же отчаянный крик «Не я!».

Маршалы Блюхер и Буденный, командармы Шапошников, Алкснис, Белов, Дыбенко, Каширин, комкор Горячев провозгласили этот пароль и вошли в состав суда к Ульриху подписывать смертный приговор, чтобы остаться живыми.

Сергей Михайлович понимал это и раньше. Понимал, но гнал от себя понимание, потому что военный человек не должен знать сомнений. Живые, ослепленные удачей, не должны видеть, что смерть ходит за каждым из них след в след. За каждым — и за наркомом, подписавшим приказ, и за теми, кто поспешил скрепить его своим рвением.

Утром было объявлено всенародно:

«Вчера, 12 сего июня, приведен в исполнение приговор Специального судебного присутствия Верховного Суда СССР в отношении осужденных к высшей мере уголовного наказания — расстрелу Тухачевского М. Н., Якира И. Э., Уборевича И. И., Корка А. И., Эйдемана Р. П., Фельдмана Б. М., Примакова В. Н., Путны В. К»

Гамарник успел застрелиться.

Кстати, где теперь Юлия Семеновна? Кажется, она ми, мужем за каким-то немцем из Коминтерна. Жив ли ее немец? Едва ли. После Зиновьева и после Радека — едва ли. Пришло время — расстреливать.

Наверно — постарела вдребезги. Это был грех перед Сонечкой. Грех, которого не было, но который был. Она арестовала его тогда, в восемнадцатом году, накачивая на себя революционный гнев. Ей был очень к лицу революционный гнев. Она была прекрасна.

А Нина Васильевна хочет стать комкоршей. Раньше сказали бы — генеральшей. Кстати, почему не введены знания генералов? Чтоб не говорить ваше превосходительство? Но маршалы введены. Три маршала уже приказали расстрелять четвертого. Если бы Сергей Михайлович был генералом — он назывался бы генерал-полковник? Но он не будет генералом потому, что он усумнился в том, чему служит. Сомнение списало его вчистую, без мундира.

Но почему — без мундира?

Нина Васильевна оставалась здесь — и ждала, ждала. И он радовался, когда она оставалась. Радовался, когда она просыпалась, когда стряпала вкусные блинчики, когда тщательно протирала стекло, под которым улыбалась еще гимназисткой Сонечка.

А Миша?

Сергей Михайлович стеснялся сына.

Миша — в полку. Командир Мишиной дивизии — комдив Петренко был когда-то ординарцем, денщиком поручика Суровцева. Они вместе перешли на сторону большевиков. Они дружили — поначалу так, как могут дружить нижний чин и его благородие господин офицер, потом — как красноармеец и преподаватель курсов, потом — как слушатели военной академии, потом — как равновеликие братья.

Может быть, комдив Петренко, плоть от плоти поселившего класса, не уразумел того, что уразумел бывший поручик Суровцев?

Что же будет с Мишей?